Маяк

Знание или опыт – что принципиально важнее? Когда я учился в школе (которую так и не закончил), мне хотелось знать все на свете. «Знание – сила!» – часто слышал я от больших и разумных  взрослых. Мне тогда думалось, что если прочитать много-много книг, то станешь самым умным на свете, найдешь хорошую работу и будешь жить припеваючи. А жизненные невзгоды будешь решать в два счета, как по щелчку пальцев. И все будет сладко, да гладко. Ты главное не зевай и книжки пачками глотай.

Но не тут то было. Горький опыт показал, что от знаний толку нуль, когда у тебя не только нет возможности использовать эти знания, но и даже крыши над головой никакой. На кой черт мне теорема Пифагора, если в животе урчит третий день, а в рот положить нечего? Или зачем мне знать, что средняя продолжительность жизни в Японии 85 лет, если я вот-вот копытца откину от жуткого холода, который, по ощущениям уже пробрался до самого мозга костей? Нет, тут знания ни к чему. Тут нужен практический опыт. Опыт, который  тебе может дать только сама жизнь – зачастую безжалостная и беспощадная. Жизнь, которая в один миг может забрать у тебя все, что ты любил. Которая не церемонится с тобой: дает возможность – бери любым способом. Не возьмешь – она беспристрастно пройдет мимо и не обернется посмотреть, усвоил ты урок или нет.

После того, как разрушительный водоворот судьбы затянет тебя на самое дно бездны, невольно начинаешь задаваться вопросами. Что есть жизнь? В чем ее смысл? И зачем мы тут? Ответы на эти вопросы люди ищут уже на протяжении многих столетий. Возможно, наш ленивый мозг, просто не хочет видеть правду. Люди слишком погружены в свои проблемы, чтобы замечать что-либо вокруг. Положи ответ прямо перед ними, они наступят на него, размажут по асфальту и пройдут мимо, ничего не заметив. Но даже те, кто сознательно ищут ответы обречены на провал. После долгих поисков, прочтения сотни древних книг и тысячи бессонных ночей все они приходят к одному и тому же выводу – никаких абсолютных законов и истин попросту не существует. В нашем мире нет предначертанной судьбы и уготованной миссии. Мы словно бумажные кораблики, выпущенные в открытое море. И судьба наша зависит лишь от внешних обстоятельств, вроде порыва ветра, подводного течения, водоворота или шторма. Все случайно и парадоксально. И если ты долго страдал, на твою голову не свалятся блага всего мира. А богатый и довольный жизнью не обязательно должен, вдруг обеднеть и стать мучеником. В мире нет справедливости и это факт.

Только не подумайте, что я на что-то жалуюсь. Нет. Мне просто интересно. Почему, если Бог существует, он в мои пятнадцать оставил меня и моего семилетнего брата без родителей на улице? Почему меньше, чем за год я потерял абсолютно все, что так любил и чем дорожил? Почему мне приходилось терпеть побои, насмешки и вкалывать до потери сознания за жалкие гроши, в то время, когда кто-то живет и радуется, ни о чем не заботясь и ни в чем себе не отказывая? Они что лучше, чем я, или мой брат, или мои родители? Сколько ни протестуй, ни топай ногами и ни кричи, ничего от этого не изменится. Жизнь есть жизнь, и не нам смертным дано ее понять.

Чтобы моя мысль стала более ясна, я хочу поведать вам мою историю. Историю боли,  разочарования и обретение луча надежды в кромешном мраке.

***

Я родился и вырос в небольшом городке Н. с населением в пятьдесят тысяч и промышленным заводом по изготовлению всевозможных видов кирпичей. Мы с родителями и младшим братом жили в маленькой однокомнатной квартирке. В такой крохотной, что когда мы находились дома во всем сборе, становилось трудно дышать даже с открытой форточкой. Комната состояла из небольшого диванчика, шкафа с одеждой, обеденного и сразу учебного стола, половину которого обычно занимала электрическая плитка, и умывальника. Туалет с крохотной ванной, в которой можно мыться только сидя, были совмещены. Ночью мать с младшим братом спали на диване, а я с отцом на тонком пледе на полу. Спина у меня от такого сна постоянно болела, но я не жаловался. Я тогда еще не осознавал насколько счастливая у меня жизнь и, как быстро можно с ней распрощаться.

Отец мой, высокий и долговязый, являлся человеком добрым и покладистым. Никогда ни с кем не спорил и всем во всем уступал. Как и большая часть населения города, он за копеечную зарплату трудился на заводе. Работал по сменному графику и часто не ночевал дома. Тогда я складывал плед в два раза, и становилось немного мягче. Мать моя, еще очень молодая женщина, была на восемь лет младше отца. По плечам у нее струились красивые волнистые волосы, на щеках всегда играл легкий румянец, а ее обворожительная улыбка порой просто ослепляла. Она занималась различными рукоделиями. Делала поделки и шила на заказ одежду, но дохода это приносило очень мало, потому что  к ней редко кто обращался. Я ходил в обычную государственную школу №7, а мой младший брат Степа – курносый, с веснушками и ясными голубыми глазами – посещал детский сад.
Жили мы дружно. Родители любили друг друга и нас с братом. По вечерам мы играли либо в шарады, либо в города. Я очень любил эти семейные игры перед сном. Они вызывали море смеха и бурю эмоций во всех нас. Лучше всех получалось изображать кого-либо у матери, а отец знал бесчисленное множество городов, как будто сам там бывал. Но они все равно всегда нам поддавались и давали выиграть. Дома у нас из собственно приобретенных (другие я брал в библиотеке) находилась всего одна книга – сборник сказок Андерсена. Я знал каждую сказку наизусть, но мама продолжала читать их нам с младшим на ночь каждый день. Все у нас было хорошо. До того злополучного дня…

Стоял октябрь. Я сидел за школьной партой, скучал и  лениво смотрел в окно. На небе сгустились мрачные тучи, и на стекло крапал небольшой дождик. Ветер метал по асфальту желтые и красные листья. Я уже учился в восьмом классе, а мой младший брат пошел в первый. Поэтому мы оба находились в школе, когда это случилось.

Урок прервал внезапный стук в дверь – тихий и неуверенный. Но он все равно прозвучал, как барабанная дробь, потому что на уроках Алефтины Николаевны всегда стояла гробовая тишина. Учительница подошла к двери и отворила ее. Я не видел кто стучал, так как сидел за последней партой, но по классу быстро прошелся шепоток, и многие взоры обратились на меня. Внутри у меня сразу же закололо предвестие чего-то недоброго.

– Это твоя мать, – шепнули мне с соседнего ряда.

Учительница обернулась к нам, окинула строгим взглядом тех, кто оборачивался назад, и, как мне показалось, сочувственно обратилась ко мне:

– Иванов, собирай вещи, ты можешь идти.

Я непонимающе посмотрел на нее, но все равно собрал школьные принадлежности в рюкзак и направился к выходу. В коридоре с растерянным взглядом и красными глазами, держа Степу за руку, стояла моя мать.

– Что случилось? – спросил я.

– Пойдем, я объясню позже, – сказала она совсем не своим голосом.

Пожар… Говорят сосед снизу напился в то утро и уснул с тлеющей сигаретой в руке. Махровое покрывало, на котором он лежал, быстро зашлось пламенем, за ним диван и все остальное. Отец спал после ночной смены и по заключению судмедэкспертизы так и не очнулся – отравился дымом. Матери повезло больше, если такое вообще можно назвать везением… Она ходила на базар за хлебом и молоком, а когда вернулась, увидела мечущихся людей, языки пламени и пожарных, ахнула и уронила сетчатую сумку. Послышался звон бьющегося стекла, и белая жидкость потекла по асфальту, источая аромат лактозы в воздух.

Мы остались без отца, без квартиры, без денег и документов. Все сгорело в том злополучном пожарище. Несколько дней мы прожили у маминой подруги. Затем похоронили останки отца и уехали в другой город к тетке по папиной линии.

Я видел эту тетку лишь однажды в детстве, когда отец решил наведаться к ней в гости, и у меня, увы, остались не самые лучшие воспоминания о ней. Она была не замужем и без детей. И я очень скоро понял почему. Эта женщина просто терпеть не могла детей, особенно тех, что поменьше. Я помню, как она цеплялась ко мне по малейшему поводу. То я забыл вымыть руки, то неправильно держу ложку, то вообще говорю не правильно. А пока папа с мамой не видели, она умудрялась дать мне тумака. Мои родители вскоре заметили эту ее неприязнь ко мне. Отец пытался ее образумить, но слова не особо помогали. Она все равно время от времени срывалась на меня. Потому мы собрали вещи, уехали и больше ее не навещали.

Мать тоже прекрасно помнила эту ее странность и не хотела ехать к ней, но у нас не было другого выбора. Мама выросла сиротой и никаких родственников у нее не имелось. А оставаться долго в однокомнатной квартире ее подруги в две семьи просто не представлялось возможным, хотя та и уговаривала ее остаться еще.

– Не надо вам никуда ехать! Мы прекрасно помещаемся! – говорила она моей матери.

Это была располневшая, но все равно очень красивая женщина с добрым лицом. Ее муж  умер пару лет назад от туберкулеза, и она жила с двумя дочерьми примерно в такой же квартире, как у нас. Только комната немного шире.

Когда мы все-таки собрались в путь я видел, как она сунула в сумку моей матери деньги. Когда мама попыталась отдать их ей обратно, та замахала руками.

– И слышать ничего не хочу! Здесь не так уж и много, отдашь, как только сможешь.

От ее слов мать расплакалась, и тетя Вера взяла ее в объятия.

– Ну-ну, будет, – она гладила по вздрагивающей спине моей матери и что-то нашептывала ей на ухо, чего я не слышал. Когда мама успокоилась, она добавила. – Если что будет не так, обязательно возвращайтесь ко мне!

На унылом вокзале, со слоняющимися туда-сюда людьми, нас встретила высокая, сухая женщина с мраморным лицом и строгими глазами. Я не сразу сообразил, что это и есть та самая тетка, к которой мы приехали. Когда я гостил здесь восемь лет назад, она выглядела чуть старше моей матери. Теперь же перед нами стояла почти, что старуха.

Она сухо поприветствовала нас и жестом показала, чтобы мы шли за ней. Через час мы оказались в квартире в два с половиной раза больше нашей – с двумя комнатами и отдельной кухней. Тетка так и не вышла замуж и жила одна, если не считать серого кота.

Мать на следующий же день по приезду начала искать работу и школу для меня и Степы. Пока она  целыми днями пропадала в поисках работы, злая тетка эксплуатировала нас, как могла. Она очень грубо с нами обращалась. Называла подонками, выблядками и т. п. Однажды хотела избить розгой младшего за то, что тот не мог выговаривать правильно букву «Р».

– Говори правильно – кРасота, тРуд, пионеРы! – требовала она от него.
Но младший весь красный от волнения выговаривал лишь:

– Класота… тлуд… пионелы…

– А ну говори правильно мелкий паршивец!

Она взмахнула розгой и точно бы его ударила, но я встал у нее на пути. Мне уже стукнуло пятнадцать, и за последнее лето я неплохо вымахал, а потому  был выше нее ростом, так что на меня она поднять руку не решилась. Степа пожаловался матери в тот день, но она лишь прижала его к себе погладила по светлой головке и тихо сказала:

– Потерпи малыш, надо потерпеть…

Прошел месяц. Мать работу так и не нашла. Она просила, уговаривала и была согласна на любую грязную и сложную работу, но все без толку. Не брали ее отчасти из-за отсутствия документов, а отчасти из-за того, что в здешних местах не любили брать на работу женщин. По первой причине не принимали в школу и нас.

Мама сильно постарела за последний месяц. Глаза потухли и излучали одну лишь печаль. Румяные щеки стали белыми, как свежевыпавший снег. И она больше не улыбалась. Совсем.

Деньги, которые дала маме тетя Вера давно закончились, и старуха без конца пилила маму всяческими упреками. Говорила, какая та непутевая, что зря ее брат женился на ней и т.п.  Бедная мама не выдержала и стала просить милостыню на улице. За день не набиралось даже на буханку хлеба. Однажды мама вернулась домой облитая какой-то темной и пахучей жидкостью. Она с пустыми, стеклянными глазами, источающими бессмысленный взгляд, прошла мимо тетки, не обращая внимания на ее проклятия и жалобы на нас с младшим, легла в постель и больше не вставала.

На следующее утро тетка сказала нам, что мама умерла. Я сначала не поверил ей, мне подумалось тогда, что она говорит это нам на зло, но лицо ее в этот раз не выражало надменность. К моему большому страху, оно отражало настоящую жалость и озабоченность. Я подошел к кровати матери. Ее глаза оставались по-прежнему открытыми, но ничего не выражающими. Я упал перед кроватью, заплакал и начал трясти ее за плечи.

– Мам, очнись! Очнись же! Пожалуйста…

Ни какого ответа или реакции. Я положил голову ей на грудь и понял, что сердце ее действительно не бьется.

Мы похоронили маму через два дня. Втроем – тетя, я и младший брат. Серые тучи заволокли небо, но дождя не было. Пахло сыростью. Мы стояли у могилы и смотрели, как пара угрюмых мужчин в комбинезонах закапывают нашу мать. В голове смутно проносились мысли о том, что мы остались сиротами. Кроме ненавистной нам мерзкой тетки никого у нас больше не осталось.

Тетка стала если не добра, то более снисходительна к нам. Но это продлилось всего каких-нибудь пару дней. Ее жалость быстро иссякла, и она обрушилась на нас еще с большой злобой, чем раньше. За себя мне было все равно, но я переживал за младшего. Старуха с каким-то неистовым взглядом порой смотрела на него, и я боялся оставлять его одного с ней наедине. Но оставить пришлось. Старая ведьма требовала, чтобы я нашел работу или просил милостыню, как мать. Просить я не хотел… А потому стал предлагать свои мелкие услуги всем подряд. Начистить до блеска ботинки прохожему, протереть стекло витрины магазина или там же подмести. Иногда удавалось подработать грузчиком. На улице становилось все холоднее, а я до сих пор ходил в легкой осенней куртке. Я спросил у старухи денег на новую, но та махнула рукой и сказала, что купит мне куртку, когда я сам заработаю на нее.

Через две с половиной недели после маминой смерти я, вконец закоченевший на улице,  вернулся домой пораньше и обнаружил младшего всего в синяках и ссадинах. Тетки дома не оказалось, она куда-то вышла. На мои вопросы, что случилось, Степа не мог ничего внятно ответить. Он лишь хныкал от обиды и пускал сопли из носа.

– Идем. Здесь нам больше нельзя оставаться.

Я знал, куда тетка прячет деньги, потому что сам как-то раз подглядел, как она открыла тайник и сунула туда то, что я заработал за день. Я забрал все ее сбережения и от досады за младшего опрокинул большой сервант с любимой коллекцией хрусталя старой злыдни.

О том, что происходило дальше мне тяжело даже вспоминать, не то, что рассказывать… Чего нам с бедным Степкой только не пришлось натерпеться. Зима была долгой и холодной. Ночевать приходилось по подъездам или, если повезет, в подвалах домов. В них спалось лучше всего. Уляжешься у теплой трубы и уже не все так плохо. Чтобы хоть как-то пропитаться мы просили милостыню или пели в метро. Получалось у нас, однако не важно, и деньги нам редко давали. Когда было совсем туго, мы воровали. Степа отвлекал продавца, а я совал по карманам все, что приглянется, пока меня не засекали. Дальше в ход шли ноги, и исход решался в зависимости от того, чьи ноги были длиннее – мои или продавца. Нас часто жестоко избивали, если поймают, и желание воровать на время пропадало. Но голод был сильнее страха, и мы снова отправлялись на вылазку за хлебом, колбасой и любой другой съестной добычей. Если нас увидят в подъезде или еще хуже застукают в подвале, то немедленно гнали на улицу, а от слесаря-сантехника еще и пендаль мог прилететь. Что снаружи двадцати градусный мороз никого не волновало. «Нечего делать мелким поганцам в подъезде» – не раз слышали мы от желчных бабок. До той зимы я никогда и  не предполагал насколько люди способны быть жестокими.

Однажды, после того как наш штаб рассекретили и погнали нас в шею, нам пришлось искать новый подвал. На улице лютовал северный ветер, и пока мы нашли новое убежище, младший простыл. К вечеру он стал сильно кашлять. Я сбегал в аптеку и на последние сбережения купил ему лекарств. Они не помогали. Ночью его стало лихорадить. Я решил, что рисковать нельзя и с утра собирался отнести его в больницу.

Мне долго не удавалось уснуть. Лежа на пыльном полу, я прислушивался к движению в трубах и кряхтению Степы во сне. Точно не помню, но, кажется, я тогда думал о том, как хрупка наша жизнь. Вспоминал нашу старую уютную квартирку и игры по вечерам. Думал о том, что мы ни капли не ценим то, что имеем, пока не потеряем это. О том, где сейчас наши мама и папа. Существует ли Рай? И попали ли они туда?

С этими размышлениями я ждал предрассветных лучей солнца и, в конце концов, задремал. А когда очнулся, яркий луч света уже пробивался через маленькое окошечко на стене у потолка. Пылинки медленно вальсировали на луче солнца. Я потянулся и поглядел на младшего. Тот совсем затих. Я окликнул его, он не шелохнулся. Начал будить его, но тот не просыпался. Мне показалось, что повторяется страшный сон. Я тряс его изо всей силы, кричал, рыдал, но ответа так и не получил…

Что происходило дальше, не помню. Очнулся я лишь стоя на перилах моста. Далеко внизу заледеневшая река. В голове пусто, в груди тоже. Холод пробирает как снаружи, так и изнутри. Мир вокруг сер и непонятен. Что я тут делаю? Ах да! Я собираюсь сделать шаг… в никуда. Поднимаю правую ногу и наклоняюсь вперед, на мгновение замираю – мое внимание что-то привлекло внизу. Я поддаюсь назад и сохраняю равновесие. До меня доносятся звуки. Что это? Какой-то крик…? Нет, визг! Визг затравленного зверя. Три подростка, примерно мои ровесники, что-то волокут по снегу. Я приглядываюсь и вижу, что это собака с мешком на голове. Один тащит ее за задние лапы. А еще двое по очереди пинают ее ногами, и весело переговариваясь, хохочут.

Я ощущаю какое-то жжение в области живота. Чувствую, как внутри меня разгорается пламя. Снова доносится неистовый, жалобный лай. Пламя поднимается выше к груди и теперь это уже настоящий пожар злобы и негодования.

Не могу сказать, сколько прошло времени, но вот я уже около этих подонков. Не знаю откуда, но у меня в руке здоровая палка. Бью, что есть духу, первого по голове. Тот падает. Хочу ударить второго, но сзади на меня налетает третий. Начинается борьба. На секунду в поле моего зрения попадает животное с мешком на голове. Я буквально чувствую некое родство с этим бедным существом, и новый приступ бешенства захватывает меня. Я, что есть силы, вгрызаюсь зубами в шею противника. Он неистово кричит и бьет меня кулаками куда попало. Дальше не помню. Когда я пришел в себя, этих троих уже не было. Рядом тихо поскуливал пес. Я аккуратно развязал мешок, чтобы он меня видел.

– Тише, тише, дружок, я тебя не обижу, – пес недоверчиво на меня смотрит, но мой ласковый тон немного его успокоил.

Прежде чем развязать ему лапы, я легонько его погладил. От моих прикосновений собака вздрагивала всем телом. «Ублюдки» – проносится в моей голове. Когда я почувствовал, что пес немного успокоился, я развязал его лапы. Он попытался встать, но заскулив, лег обратно на снег. Слезы навернулись мне на глаза. Я поднял его на руки и понес в город.

Был уже вечер, когда я добрался до ветеринарной клиники. Рабочий день подходил к концу, и в холле никого не было. Похоже, что тут недавно делали дезинфекцию, потому что пахло чем-то едким. За стойкой сидела стройная девушка в очках и что-то писала. Она оторвала взгляд от журнала и посмотрела на меня озадаченным взглядом.

– У меня нет денег, но если вы ему не поможете, он умрет.

Ничего не ответив, девушка ушла в заднюю комнату. Немного погодя оттуда вышел солидный мужчина в белом халате. Он оценивающе поглядел на меня, потом на собаку.

– Тащи его в операционную.

Я внес пса в небольшую комнату с кафельной плиткой на полу и множеством шкафов со стеклянными дверками и различными баночками внутри. Аккуратно положив собаку на металлический верстак, я обратился к мужчине:

– Вы поможете ему?

Тот уже осматривал собаку и хмурил брови.

– Посмотрим, – он легонько коснулся груди животного, и тот жалобно заскулил. Доктор нахмурился еще больше. – Кто ж тебя так, дружочек?

Он бросил взгляд на меня.

– Выйди пока что, подожди в коридоре, – обратился он ко мне. А потом добавил, – Аннушка, 0.75% раствор гедонала.

Полчаса я просидел в коридоре, смотрел в стену и старался ни о чем не думать. В голове был какой-то вакуум. Затем вышел врач. Он снял резиновые перчатки, бросил их на стойку и встал передо мной в гнетущем молчании.

– Это твоя собака? – спросил он после целой вечности тишины.

– Теперь моя.

– Где ты живешь?

– С ним все хорошо? – спросил я, игнорируя его вопрос.

– Да. То есть ему, конечно, придется оказывать некоторое время определенный уход, но теперь с ним все будет в порядке. До завтра пусть останется здесь. Аннушка остается дежурить на ночь и проследит за ним.

Снова повисло тягостное молчание. Мужчина изучающе наблюдал за мной.

– Спасибо вам, – нарушил я молчание и встал со скамейки. – Я приду завтра. У меня пока нет денег, но я обязательно достану и заплачу вам.

Я направился к выходу, и когда уже отворял дверь услышал за спиной тихое, но строгое:

– Постой…

Это простое слово «Постой» сильно изменило вектор моей жизни. Если бы не это слово, произнесенное в гулкой тишине, вы бы и не услышали эту историю, дорогие читатели. Петр Аркадьевич оказался очень умным и проницательным мужчиной. Он все про меня понял, как только увидел и, будучи человеком добросердечным от природы, не задумываясь, предложил мне кров и работу в их клинике.

Я еще очень долго мучился из-за утраты младшего брата, но работа со зверушками постепенно вывела меня из депрессии. Я очень любил животных, и мне нравилось во всем помогать Аннушке. А вскоре я так поднаторел в ветеринарном деле, что вполне мог заменять ее сам и помогать Петру Аркадьевичу, когда той не было на работе.  Пес, которого я принес, жил тут же в клинике и тоже вносил свой вклад в дело, охраняя меня с Аннушкой по ночам во время дежурств. Я долго думал, как его назвать. Позже ответ пришел сам собой.

В тот день, когда я стоял на мосту, мне казалось, что я нахожусь в маленькой шлюпке посреди океана, а вокруг бушует сильнейший шторм. Все виделось мне безнадежным, без шансов на спасение. Я  безвольно ожидал, пока темная пучина поглотит меня и унесет в зловещую мглу. Но что это впереди? Что-то промелькнуло вдали и снова исчезло. Показалось? Нет, я вижу! Спасительный свет маяка! Голос внутри шепчет мне: «Не все потеряно! Все еще можно исправить. Весла судьбы в твоих руках… Так возьмись же за них и греби к волшебному свету надежды!» И я погреб.

Так я его и назвал – Маяк. Именно он стал для меня тем светом, что вывел меня из густого мрака к новой жизни и новой семье – Петру Аркадьевичу и Аннушке.

Мы живы, пока у нас есть о ком позаботиться. Мы живы, пока мы любим. Мы живы пока в нашей жизни есть хоть малейший лучик света надежды. Так любите же близких и цените каждый миг рядом с ними!

(Просмотров за всё время: 57, просмотров сегодня: 1 )
10

Автор публикации

не в сети 7 часов

Airat333

1 709
Комментарии: 453Публикации: 7Регистрация: 31-03-2021
Подписаться
Уведомить о
guest
2 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
mgaft1

Привет,

По содержанию  

Очень грустная история.  Разумеется это несправедливо и недостойно для страны, в которой живешь, чтобы дети умирали от холода и голода.  И это вызывает живейшее сострадание.  Но к сожалению, на этой планете, есть немало мест где дети живут очень несчастливо, как, впрочем, и потом их жизнь не становится лучше.

Однако, в более цивилизованных странах, должны быть какие-то государственные учреждения – приюты или интернаты, где государство содержит таких-вот сирот.  В вашем рассказе например непонятно, почему детей не задержала полиция и не доставила в один из таких приютов.  А если в вашей конкретной ситуации таких интернетов нет, то вам нужно это очень кратко обговорить, чтобы не возникали вопросы, и не подвергалась сомнению реальность такого повествования.  Также непонятно что случилось с тетей, и почему после того как гг разбил её посуду она не пожаловалась в полицию.

В рассказе непонятно где герой живет. В начале рассказа упоминается японская статистика, и создается впечатление, что действие происходит в Японии.  Но русские имена детей противоречит этому умозаключению, что вносит в рассказ некоторую неопределенность. 

Философская сторона

В начале вашего рассказа ГГ рассуждает о боге справедливости и несправедливости.  Вполне возможно, что вы выросли в религиозной семье, и такие мысли вам очень естественны.

У меня на это счет другие воззрения, поэтому вы должны сделать поправку на то что я скажу по этому поводу.

Сравнительно недавно вышла книга профессора Иерусалимского Университете Ювала Харари, под названием «SAPIENS. КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА». 

Она стала мировым бестселлером, хотя ничего особенно нового он там не говорит, а просто выстраивает информацию необычным образом.  Так вот одно из его высказываний в этой книге звучит следующим образом.  

“Когда вскрывают человека, там можно обнаружить мускулы, сердце, почки, печень, легкие и так далее.  Но ни один даже самый крупный исследователь не обнаружил там декларации прав человека и конституции.”

Таких вещей как права человека, братство и справедливость не существуют в природе.  Это придуманные “истории” точно также как и религиозные книги, и деньги.  Человеческий мозг очень восприимчив к информации сформированной в виде интересной истории, и именно благодаря этой способности человека уверовать в воображаемую историю, сделала его как вид доминирующем на этой планете.  Потому что очень много людей могут договориться и подчиняться одним и тем-же правилам, потому что они верят в одну и ту же придуманную историю.

Шимпанзе например тоже могут договариваться.  Но они способны договариваться только в маленьких группах не более 100 особей.  Если каким-то образом привести на стадион 100 тысяч шимпанзе – то они все разберутся и в результате будет страшный беспорядок.  

Аналогично, шимпанзе также могут, например, обменять банан на кокосовый орех.  Но ни одно шимпанзе в мире не обменяет банан на обещание иметь сто бананов в загробной жизни.

Вы наверняка знаете что человек разумный прошел тяжелейшую историю выживания, сначала соревнуясь с другими более сильными животными, а потом между собой.  Сейчас, несмотря на внешнюю цивильность жизни, между людьми тоже все время происходит соревнование и выигрывают сильнейшие.  

Но если справедливости нет как физического явления, есть довольно много сердобольных и просто добрых людей, и людей, для которых фикция справедливости не пустое место.  Найти таких людей – дело статистики, а статистика – уже не фикция.

Однако автор – это одно а персонаж – нечто другое.  Автор может иметь одни взгляды, а писать о человеке исповедующем совершенно другие взгляды.  Это ваш выбор.

По организации

Вы начали свой рассказ с авторских философских обобщений.  Это может отпугнуть многих читателей, особенно тех, кто привык к клиповому мышлению.  

На мой взгляд нужно начинать сразу с действия. Вот с этого предложения.  

“Я родился и вырос в небольшом городке Н. с населением в пятьдесят тысяч и промышленным заводом по изготовлению всевозможных видов кирпичей.”

А когда читатель уже проникнется сочувствием к герою, тогда можно уже и вставить философские обобщения где-то ниже по течению рассказа.  Например это можно подать как мысли ГГ тогда, когда младший брат умирает. 

А еще лучше обработать это как спор как спор двух персонажей. Например ГГ мог бросить  все эти обвинения черствому санитару в больнице. Вспомните спор Ивана и Алеши Карамазова в романе Достоевского.  Тоже приблизительно на эту тему.

По стилю

Я бы сказал что ваш стиль очень напоминает стиль Валентина Распутина.  Вот например его известный рассказ Уроки Французского 
Этот рассказ тоже о бедном мальчике, так что если вы его не читали, прочтите.  Вы увидите как к такого рода теме подходит мастер.

По грамотности

Даже я заметил у вас несколько грамматических ошибок.  Я говорю “даже” потому, что я сам не бог весть какой грамотей.  Поэтому, я использую Googe docs и некоторые другие бесплатные редакторы.

Кроме того, Гугл еще имеет программу транслятора, которая позволяет читать ваше произведение вслух.  И на слуху вы сможете очень многое ухватить, через что глаз проскальзывает.

Успехов вам!  👍 

1
belogorodka

Даже если ты на дне, или тебе так кажется, обязательно кто-то постучится снизу. Знаю, банально, но жизненно.

1
БФ-2 ФиналБФ-2 Финал
БФ-2 Финал
Шорты-8Шорты-8
Шорты-8
АПАП
АП
логотип
Рекомендуем

Как заработать на сайте?

Рекомендуем

Частые вопросы

2
0
Напишите комментарийx
()
x
Пролистать наверх