Та, что не летает

Виктор проснулся, стремительно вынырнув из омута сна, словно из-под воды. Он открыл глаза и несколько мгновений ощущение холодного, липкого ужаса не покидало его. Он просыпался от кошмаров последние несколько лет. Утренний страх поджидал его во время пробуждения, как добрая жена, и оставался с ним в течение всего дня. Проклятые птицы. Вик тоскливо посмотрел на трость, стоящую у прикроватного столика. Почему он не может взять ее с собой в сон? Перед глазами мелькали фрагменты кошмара, который он видел на протяжении последних трех лет.

Он видит заброшенный глиняный карьер. Словно огромная, заветренная рана, вызванная неизвестной болезнью, карьер уходит вглубь на 600-700 метров. Его края усыпаны стрижиными норками, как расстрелянный заложник. Там было много стрижей. Казалось, все пространство состоит из одних только птиц, летающих зигзагами и, с быстротой молнии, ловящих насекомых. Воздух, что странно, не колышется от движения сотен или тысячи маленьких крыльев, не знающих, не признающих ни покоя, ни смерти. Воздух мертвый, забетонированный, с трудом входит в легкие. Он пахнет сухим запахом птичьих перьев и помета. Вик подходит ближе к краю земли. Среди живого черно-белого занавеса он видит на самом дне детские руки, копающиеся в глине. Он видит ребенка. Так ясно и близко, словно находится в двух шагах от него. Девочка, ей не больше четырех лет, ковыряет грязными пальцами землю. Её тело – хрупкий скелет, обтянутый загорелой, кирпичного цвета кожей, перемазано землей и глиной. Из спутанных волос, выжженных солнцем до пепельного, торчат разномастные перья, стебли засохшей травы и прочий мусор, из которого птицы вьют себе гнезда. Наконец, девочка находит то, что искала. Сосредоточенно прикусив язык, она вытаскивает из ямки червя. Запрокидывает голову, открывает рот, (напоминая при этом ребенка, обедающего спагетти), и отправляет туда извивающуюся тварь, облепленную комьями грязи. Он видит, как она проглатывает его. Крошки земли прилипают к ее подбородку и губам.

Он просыпается, когда она смотрит из глубин карьера-раны прямо ему в глаза. Он просыпается от оглушающего, сводящего с ума боевого клича, вырвавшегося из тщедушного тела странного ребенка, и тысячи стрижей нападают на него.

Горячий душ, обжигающий кофе, последний чистый костюм (нужно заехать в химчистку, а он ненавидел отклонение от маршрута работа-дом). Он стоял перед дверью. В одной руке дипломат, в другой – трость. Он не нуждался в дополнительной опоре при ходьбе, но трость это единственная вещь, с которой он чувствовал себя в относительной безопасности и при этом не выглядел ненормально. Виктор несколько месяцев назад получил должность юриста в одной преуспевающей компании. Он ждал эту должность пять лет, перебиваясь временной работой и пытаясь при этом заработать себе положительную репутацию. Новая работа была важна для него, и только она заставляла его выходить из дома.

Виктор сделал глубокий вдох. Облизал внезапно пересохшие губы. На немногих окнах его дома стояли металлические жалюзи. Одно из них было открыто так, что он видел чистое ясное небо и аккуратный двор перед домом. Тридцать секунд на замок входной двери. Тринадцать шагов до машины, во время которых он открывает автоматические ворота (вещь недешевая, но жизненно необходимая). Двадцать секунд на то, чтобы открыть дверь его старого мерседеса, сохранившего, впрочем, презентабельный вид. Вик нырнул в безопасное лоно машины, поспешно захлопнул дверь, прищемив при этом край пиджака. Бросил дипломат на заднее сиденье, где уже покоилась кучка бомбочек, шутих, резиновых гудков и пары теннисных ракеток. Он выдохнул, заметив, что весь путь от дома до автомобиля практически не дышал. Машина завелась мгновенно. Слава Создателю, только она его не подводила…

Нынешнее лето было жарким, почти как то, три года назад, когда начались его кошмары. В газетах то время называли «Лето, когда стрижи не летали». Аномальная жара началась с мая и продержалась вплоть до августа. Трава на газонах была вялая и желтая, а в ней, словно серые мышки, прятались трепетные птенцы стрижей. Желторотые, самых разных возрастов – от едва оперившихся до почти взрослых птиц, лежали на земле, расправив тонкие крылья и тяжело дышали, открыв маленькие клювики. Это было счастливое время для бездомных кошек и нервное для родителей, чьи дети приносили домой птенцов и кормили их хлебной мякотью, обрекая тем самым птиц на мучительную смерть от разорвавшегося желудка.

***

…Виктор и его молодая жена были год, как родители голубоглазой малышки. Их свадьба была, как и полагается, через месяц после того, как Лин забеременела (чем привела Вика в глубокую депрессию). Будучи ребенком из малообеспеченной семьи, он мечтал выбиться в люди, а беременная девушка не способствовала продвижению вверх по социальной лестнице. Но, как человек чести, он сделал предложение девушке, с которой был знаком лишь пару месяцев и не испытывал особенных чувств, и перевоплотился в семьянина. Он работал на грани, бегая от полной нищеты и нарабатывая связи и знакомства. Она же всецело посвятила себя ребенку и телевизору. Если при их первом знакомстве Вик видел хорошенькую молодую девушку, то сейчас, когда он возвращался домой, его встречала безликая серая масса с верещащей морской звездой на плече. Любил ли он их? Любому, кто спросит, он отвечал, что да. Но так положено было отвечать. На самом деле, Вик испытывал к ним не больше чувств, чем к кухонному столу.

Его жена была глупа и пуглива и ничем не интересовалась, кроме малышки. Частично, Вик догадывался о причине этого – выращенная в тепличных условиях матерью-одиночкой, она по какой-то причине боялась мужчин и мира, наполненного мужской энергетикой жестокости. Этот страх особенно проявлялся на первых свиданиях, когда она вздрагивала от малейшего прикосновения или слова, сказанного чуть громче, чем обычно. Потом Лин привыкла, как котенок, выросший на улице, привыкает к людскому голосу. Лишь в глубине глаз оставался настороженный блеск, а напряженная линия рта со складками в уголках губ, была в вечном ожидании подвоха. Лин нашла отдушину в ребенке, занятая бесконечным пеленанием, кормлением и укачиванием, она напрочь забыла о себе и о муже, находящемся рядом с ней. Так что, мы не будем осуждать Вика за то, что иногда он ей изменял.

Все шло своим чередом, пока однажды не начались странности. Первое, что Вик помнил о том дне, это то, что проснулся в перьях. Лин постоянно брала ребенка в их кровать, и поэтому он перебрался спать в зал на диван. Перья щекотали нос и лезли в рот. Вик смачно чихнул и, словно эхом его чиха, из спальни донесся крик младенца.

-Какого хрена?! Что за… Это чертова подушка порвалась, Лин! – крикнул он, вставая с дивана. С него, словно покрывало, соскользнули бело-серые перья, грязным снегопадом усыпая пол.

Лин вышла из спальни, удерживая на плече хныкающую малышку. Полы приторно-розового халата женщины сгребали в кучку мягчайшие перья, поднимая их на дюйм в воздух. Эта пара все чаще стала напоминать Вику сиамского уродца, одна часть которого выросла, а вторая затормозила в новорожденном возрасте.

Лин приподняла подушку кончиками пальцев свободной руки.

-Она цела, Вики. Может, ты просто беспокойно спал, и перья выбились из наволочки?

-Черт ее знает, – Вик пожал плечами. Худой, в семейных трусах, с прилипшими к телу и волосам пухом, он напоминал ощипанного цыпленка. Лин хихикнула, малышка удивленно затихла, словно в первый раз слыша смех матери.

-Это нихрена не смешно! – сказал Вик как можно более грозно, но не удержался и присоединился к смеху жены. Слишком уж глупое наступило утро.

-Иди в душ, опоздаешь на работу, а мы тут все уберем, – с появлением ребенка она стала говорить «мы». «Мы покушали», «мы поспали», «мы пописали»…

Вик отбросил мысли об утреннем казусе  и стал собираться на работу. Ему была не по карману («Пока, – успокаивал он себя, – Пока не по карману») покупка машины, и он добирался до своего дешевого офиса в душном, тесном метро, стараясь не замарать единственный костюм.

От метро до офисного здания, где находился его маленький кабинет, было полтора квартала «приятной» прогулки под палящим зноем. Солнце улыбалось с чистого неба своим раскаленным, как сковородка, лицом. И впивалось полыхающими зубами в незащищенные участки кожи, выжигая глаза. Вик увидел на тротуаре разморенную жарой ворону, которая лениво клевала пустой пластиковый контейнер из-под салата. Черные перья птицы были тусклыми, пыльными, из-за чего она казалась полустертой из реальности. Вик вытер белым платком капли пота, выступившие на лбу и висках, хмуро осмотрел посеревшую ткань. В левом ухе неприятно заскрежетало.

В детстве старший брат Вика (на данный момент «счастливый собиратель пустых бутылок») во время шуточной возни залил совсем не шуточное жидкое мыло в ухо брата. Вик помнил, как половина слухового восприятия внезапно запечаталась тягучим, холодным вакуумом, помнил безотчетный детский испуг – понимание, что что-то не так и страх того, что «так» может больше не наступить. Он заревел. Из кухни послышался грозный оклик мамы в духе прекратите-драться-иначе-вам-обоим-несдобровать. Вик продолжал реветь, остервенело лупя брата по рукам, которыми тот пытался залезть в его пострадавшее ухо и исправить положение. Когда мама все же зашла к детям в комнату, взору ее предстал задыхающийся от рева маленький Вики, перемазанный слезами и мыльными соплями. Он выл, что умирает, что мыло попадет ему в голову, и он умрет. Старший брат же, с перепуганными в предвкушении предстоящей порки глазами, как заведенная игрушка повторял «Я нечаянно. Прости, Вики. Я нечаянно! Простишь меня?». Мама промыла ухо теплой водой, заставила попрыгать на одной ножке, чтобы вытряхнуть остатки воды, вытерла голову нервно всхлипывающего ребенка сухим полотенцем и отправила смотреть мультики. Таким нехитрым способом Вик заработал хроническую ушную инфекцию. Каждое лето, когда жара достигала апогея и, казалось, истекали потом даже волосы, его ухо начинало принимать странные щелкающие звуки… Иногда «приступы», как он их называл, сопровождались дискомфортом и неопознанными звуками, иногда они проходили болезненно. Но всегда летом, всегда в самое жаркое время суток. Мужчина настолько привык к этой своей маленькой (инвалидности) особенности, что ему даже не приходила мысль обратиться к врачу. Может быть потом, когда будут лишние деньги?
Вик подошел к двери офиса, где два неповоротливых голубя клевали окурки возле урны со знаком «Не курить». Птицы настолько привыкли к своим соседям – людям, что даже не обратили внимания на человека, прижимающего к уху посеревший носовой платок. Он нетерпеливо пнул одного из голубей носком пыльного ботинка (больше пугая, чем пытаясь попасть). Со смешком неожиданности он увидел, что пинок попал в цель. Из пухлого зада наглого голубя вылетело облако белых перьев и закружилось над землей, когда их хозяин, неуклюже хлопая крыльями, поднялся в воздух, ругаясь на своем птичьем языке.
В пропускном холле было прохладно, работал кондиционер. Охранником был старый мужчина, с красными пятнами будущего сердечного приступа на щеках. Его кустистые брови лезли в слезящиеся глаза; нежный пушок покрывал обожжённую солнцем лысину, с которой отшелушилась кожа, как у старого питона. Рот с остатками гнилых зубов чавкал детской карамелькой, вызывая ассоциацию с древним, уродливым ребенком. Вик достал бейджик и прошел турникет, кинув Древнему Ребенку невнятное «драсти». Он открыл офис своим ключом, в лицо ударила волна горячего застоявшегося воздуха. На столе его ждали незаконченные и не начатые отчеты, пакеты документов обывателей ниже среднего класса, засаленный рабочий телефон, издающий одинокое пиликанье два раза в неделю. Старый компьютер выпуска конца прошлого столетия заводился шумно и неохотно, как неисправный механизм, готовый самоубиться в любую секунду и прихватить с собой пару неудачников в двоичный рай. Вик тяжело опустился в поломанное компьютерное кресло. Последнее, недовольно вскрикнув, выдержало его вес, впрочем, Вик подозревал, что это ненадолго. Он снял пиджак, чтобы повесить его на подлокотник и обнаружил чуть позади плеча почти засохший, растекшийся «автограф»  Его Величества Голубя. Тихо выругавшись, он бросил осрамленный птицей пиджак на ручку кресла и ослабил узел душившего его бордового галстука. Вик вздохнул. Ему предстояло составить дюжину юридических писем и прошений в разные суды округа. Он взял в руки случай с изнасилованием 16-летней девушки. Родители 23-летнего насильника хотели подать апелляцию в суд и обжаловать приговор – 6 лет колонии строго режима. Вик понимал, что это бесполезно – история получила огласку в их маленьком городке и жители, как голодные собаки разорвут парня, если он выйдет на свободу, но… работа – есть работа.
Вик вскрикнул от неожиданности, когда левое ухо пронзила боль. Он стиснул зубы и прижал руки к ушам, обхватив ладонями голову. Ему казалось, что где-то глубоко внутри головы сидит огромный жук и скрежещет стальными челюстями. Слишком громко… Невыносимо громко… Он чувствовал звонкую иноходь мерзкой твари. Скрип –скрип. Челюсти смыкаются  и размыкаются в такт его дыханию. Боль стала сильнее, на лбу и верхней губе выступили капли болезненного пота. Вик пытался не закричать. Прекрати. Хватит. Пожалуйста, хватит… Он стал слышать все. Шорох ткани своей рубашки, хихиканье хорошенькой блондинки в соседней комнате, старую уборщицу, вытирающую пол в холле. Он слышал нечто, похожее на шелест осенних листьев и протяжное мяуканье голодной кошки. Слишком реальное, чтобы быть просто порождением его фантазии. Вик сидел на месте, боясь пошевелиться. Мяуканье становилось все грустнее, словно  кошка теряла надежду быть услышанной. Ему стало страшно, что в этот раз боль и звуки не прекратятся. Что-то пошло не так и никогда не станет, как прежде…

Первую секунду, когда боль утихла, Вик не заметил этого. По инерции продолжал бережно держать голову и стискивать в агонии зубы. Он сделал осторожный вдох, в ушах остался глухой стук удаляющегося поезда боли. Мяуканье стало протяжнее и скорбнее, оно раздавалось в его кабинете. Проверив те немногие места, где мог спрятаться зверь, Вик, пытаясь не поддаваться панике, судорожно старался найти объяснение. В соседний офис принесли бездомную кошку. Все просто. «А ты уверен?» Мяуканье становилось громче и заунывнее. «Ты уверен, я спрашиваю? Ведь на самом деле ты не слышишь всего этого из-за того, что случилось тогда. Капля дешевого яблочного мыла попала в твою голову. Она там, Вики-малыш. Она всегда была там. Она подвергает твое сознание разложению: сначала приступ боли, а теперь это. Ты сходишь с ума, дорогой». Нет. Нет. Нет. Вик беззвучно кричал, закрыв уши рукам. Но крики животного звучали все громче и громче. Тоскливые крики, похожие на человеческие. Внутренний голос был прав – они в его голове. Волосы на его руках встали дыбом, дышать стало трудно. Словно пыльный мокрый мешок, его охватил приступ паники. До события, изменившего его жизнь, осталось чуть меньше двух часов.

Непослушными пальцами он попытался открутить крышку принесенного из дома термоса, но она, издевательски выскользнув, отлетела к двери.

-Ты в порядке? – в открывшуюся щель заглянула девушка – хорошенькая блондинка, работающая в соседнем офисе, где оформляли турпутевки. – Кажется, я слышала шум…

-В порядке, – Вик вымученно улыбнулся. – Перегрелся на солнце, чуть не упал в обморок,- он кивнул на крышку от термоса, лежавшую у хорошеньких ног хорошенькой блондинки. У ног, с которых он не один раз снимал туфли в недорогом мотеле.

-Ты точно в порядке? – спросила она и, изящно подняв крышку с пола, подала ему.

-Теперь, да.

-Идешь на обед? – она провела рукой по волосам, неосознанно оголяя шею.

-Нет, – ответил Вик, отчаянно улыбаясь. Его мутило. Во рту пересохло. Все, чего он хотел – это немного тишины и прохлады. Если бы этот чертов кондиционер работал… «Ты же знаешь, милый, если бы он работал, приступ был бы в сто раз сильнее» – напомнил ему внутренний голос.

Она обиженно отвернулась.

-Правда, спасибо. Но у меня много работы…

-Я понимаю, – в этих словах и интонации он услышал приговор: две недели без секса. Она закрыла дверь, при этом ее волосы взметнулись золотым водопадом

Зазвонил рабочий телефон.

-Слушаю, – голос мужчины не дрожал и отдавал рабочей сухостью, с чем Вик мысленно себя поздравил. Но в этом маскараде не было необходимости – звонила Лин.

-Вики… – она прерывисто дышала в трубку, не зная с чего начать.

-Что случилось? Что-то с малышкой?

-Нет, нет, – поспешно ответила она. – С малышкой все нормально. Я… просто… Я не знаю, – голос сорвался, она собиралась заплакать.

-Успокойся. Что происходит? – Вик начал злиться, голова пульсировала, в ней расцветал бордовый цветок боли. В трубке раздался глубокий вдох.

-Мы вышли в магазин за питанием, ну в тот, где скидки, знаешь? Когда мы шли обратно с крыши дома свалился слеток. Я думала, он разобьется насмерть, но он отряхнулся и стал ползать по тротуару, как ни в чем не бывало. Крошка увидела и потянулась к нему и говорит «ва-ва», это она так говорит «дай». Я сказала малышке, что его нельзя трогать, он может быть заразный…

-Ближе к делу, Лин.

-Я и рассказываю. Она закапризничала, и мы поспешили домой. На улице так жарко, я думала, растаю прямо на асфальте. И крошка стала тяжеленькой. Я поставила ее на землю, она уже неплохо держится на ножках, если ей есть за что хвататься ручонками, и переводила дыхание. Тут я заметила краем глаза, как промелькнуло что-то серое, и малышка упала на землю с испуганным криком. Я посмотрела вслед и увидела стрижа. Он пролетел мимо и напугал ее. Стриж сел рядом со слетком и стал кормить. Я взяла малышку на руки и поспешила домой. Знаешь почему? Потому что их внезапно стало… много. Только что никого и вдруг десятка два или три вокруг нас. Может… Может быть, это их спасательная миссия. Я не знаю, но мне почему-то стало очень страшно. Казалось, они все смотрели, но не на меня, а на мою малышку… – Лин замолчала, переводя дыхание.

-Она не сильно ударилась?

-Нет, дома я осмотрела ее – даже царапины нет.

Вик знал, как она пуглива, но видит Бог, сейчас он был не в состоянии как-либо ее успокоить. Голова пульсировала болью, не острой, но ноющей, как больной зуб.

-Лин, если это все, то…

-Нет, Вики. Если бы это было все, я бы не звонила тебе на работу. Они здесь, Ви. Они здесь и они смотрят на нее.

-Что ты имеешь ввиду?..

-Эти чертовы птицы здесь! Они сидят на каждом гребанном дюйме подоконника и пялятся на нее! Я переносила ее из комнаты в комнату, а они перелетают с окна на окно и смотрят, не отрываясь, смотрят. Мне страшно, Ви. Мне очень страшно. Эти окна, они повсюду! Почему у нас так много окон? Не думай, что я настолько тупая, что не додумалась закрыть шторы. Это бесполезно. Я все равно чувствую, как они смотрят… Я не знаю что делать… – Лин кричала в трубку, прерывая свою тираду всхлипываниями. Зип снова стал слышать мяуканье. Он чувствовал, как ее страх передается ему и попытался воззвать к голосу разума.

-Позвони в 911.

Лин засмеялась хрипло и истерично, он ни разу не слышал от нее такого смеха. Смеха сумасшедшего.

-И что я им скажу? Что десяток птиц сидит на моем окне?! Тогда уж сразу в психушку, – она помолчала и продолжила уже ноющим тоном обиженного ребенка. – Приезжай, пожалуйста. Мне будет спокойнее, если ты приедешь. Я знаю, что мы не можем позволить себе выходной, но…

Последующие слова Вик не слышал. Мяуканье стало невыносимо громко, оно раздавалось из телефона, и он внезапно понял, что это никакая не кошка. Это протяжный плач ребенка. Его ребенка.

-Зайдите в ванную и закройтесь, там нет окон, и вам будет спокойнее. Я еду.

Вместо ответа он услышал крик, утонувший в звоне разбивающегося стекла. Вик вылетел из кабинета, чуть не споткнувшись о порог. Он чувствовал себя больным и несчастным. Вслед ему смотрела симпатичная блондинка с застывшим на губах вопросом, но он ее не видел. Пелена красного цвета заслоняла его глаза, словно само солнце проникло в его голову и полыхало там раскаленным светом. Он несся к станции метро, обливаясь потом. Сердце грозило остановиться в любую секунду, ноги подкашивались, а в боку кололо так, как не было даже в школе во время бега. Он был почти возле дома, когда солнце пропало.

Словно сам Бог подкрутил реостат, и наступили сумерки. Тысячи, сотни тысяч стрижей на немыслимой для их вида высоте заполонили небо, как огромное трепещущее покрывало. «Господи…» – прошептал Вик, останавливаясь от неожиданности и падая на колени от потрясшего его душу зрелища. Никогда в жизни он не видел ничего подобного и та часть его существа, которая три тысячи лет назад молилась огню и воде, пришла в оцепенение. Из головы вылетело все, кроме языческого восхищения невиданным доселе зрелищем… «Боже мой, неужели я все это на самом деле вижу? Боже…». Вик не знал, сколько времени он провел так, стоя на коленях. Не существовало ничего, кроме этого живого серого покрывала над головой… Затем он услышал крики. Это больше не было похоже на протяжное кошачье мяуканье, теперь это был крик страха.

Осколки разбитого окна лежали на асфальте, отражая неестественное, живое небо. Вик чувствовал, как от страха замирает его сердце, и со всех ног помчался домой.

За дверью кричала Лин. Позже Вик часто слышал эти крики во сне, животные крики матери, у которой пытаются отобрать ее дитя – ее сокровище. Трясущимися руками он попытался открыть дверь, но она не поддавалась, Лин по забывчивости закрылась изнутри.

-Лин! – закричал он, молотя кулаками дверь. – Лин, открой! Лин!!! Открой дверь!

Он слышал ее крики и не был уверен, что она слышит его. «Лин! Лин открой эту чертову дверь!», – он продолжал кричать. Бесполезный ключ валялся под ногами. «Соседи! Нужно позвать кого-нибудь на помощь!». Вик попробовал постучать в ближайшие три двери, но ему никто не открыл. В первой жили студенты, которые на лето уехали к родителям. Во второй был ночной притон на час, ночь или сутки. В третьей жила одинокая старуха, которая всегда на цыпочках подходила к двери, долго смотрела в глазок и молча уходила.

Когда Вик снимал квартиру, хозяин дома предупредил его, что двери «слеплены из дерьма», но если ему, Вику, «страшно, как сопливой девочке», то он может поменять их, хозяину абсолютно плевать. Вик тогда подумал, что он не сын миллиардера, чтобы страдать подобной чепухой и «картонная» дверь осталась сторожить покой своих подопечных. Теперь этому факту Вик был несказанно рад. «Держись, Лин». Он сделал несколько шагов для разгона и, имитируя плохого каратиста, со всех сил ударил ногой в дверь. Она помялась, несколько прессованных опилок спланировали на коврик для ног. Вик ударил еще раз, затем еще. Наконец, в двери появилась небольшая щель, достаточная для того, чтобы просунуть туда руку. Не успел он дотянуться до задвижки, как град мелких горячих уколов обрушился на его руку. Он выругался, слепо шаря по двери. Ему все же удалось дотянуться до задвижки, он отодвинул ее с характерным щелчком, и проклятая дверь открылась.

Вик не признавался себе в этом, но он пожалел, что ему удалось попасть в квартиру. Он никогда не хотел бы видеть то, что увидел. Зал, где сегодня утром они смеялись из-за того, что он проснулся ощипанным цыпленком, больше не существовал. Неужели, это было сегодня? Казалось, прошел целый год. Коричневый ковер с подпалинами сигаретных окурков был погребен под ворохом перьев, осколков разбитого окна (того самого, которое он видел с улицы). Диван, который Вик сам с трудом передвигал, когда на Лин находило желание устроить «большую уборку», был перевернут. Маленький телевизор с рогами-антеннами валялся на полу, погребя под собой несколько испустивших дух стрижей. Все вокруг было украшено белыми пятнами птичьего помета. В центре комнаты, хрипло завывая сорвавшимся голосом, кружилась Лин. Она прижимала к груди кричащую малышку, завернутую в бежевое одеяльце так, что наружу торчал только розовый носик. Комната кишела разъяренными стрижами. Вику понадобилось несколько секунд, чтобы увидеть все. Руки Лин кровоточили, их было почти не видно за птицами, остервенело клюющими пальцы. Местами пернатые пираньи выклевали куски мяса, добравшись до костей. Лин устало, заторможено отмахивалась от них головой. Ее руки намертво сцепились на драгоценном кульке с носом-кнопкой, и она не имела возможности отгонять птиц, а лишь махала головой и кружилась на месте. Птичьи перья вокруг нее были залиты кровью, ее кровью, сочащейся из многочисленных ран, покрывавших открытые части ее тела. Но самым страшным было ее лицо. «Они выклевали ее глаз! О, Боже, они выклевали ее глаз, а она не могла защититься!» – промелькнуло в его голове. Половина лица была залита кровью. Пустая глазница зияла блестящей бордовой чернотой, скула под ним была оголена до кости, отсутствовала мочка одного уха. На его глазах серебристый стриж с кокетливым белым пятном над хвостиком, вцепился в нижнюю губу женщины и повис на ней, как на трапеции. Лин вяло дернула головой и тихо вскрикнула, когда птица, упираясь в ее двойной подбородок маленькими лапками, потянула губу на себя, будто мясистого червя. Пока Вик стоял, ничего не предпринимая, птицы не обращали на него никакого внимания, но как только он сделал шаг по направлению к Лин, которая медленно оседала на пол от потери крови, они набросились на него взбесившимися осами. Вик инстинктивно прикрыл глаза рукой, второй перехватывая малышку до того, как Лин распласталась на полу. Мужчина не мог представить себе всю силу этих хрупких созданий, созданных из ветра, до того, как они атаковали его все разом, единым разумным организмом. Он чувствовал нечеловеческую силу, вырывающую из его рук ребенка и он… отпустил. Ураган птиц подхватил кулек и вырвался из окна, разнося вдребезги остатки стекла. Вик мог поклясться, что птичий клекот звучал победно. Он обессиленно упал на пол, не слыша и не чувствуя ничего больше.

***

Зачем он снова и снова вспоминает тот злосчастный день? Все прошло, все закончилось. Что-то пошло не так и больше никогда не станет, как прежде. Вик сделал операцию на ухе и больше не слышал мяуканья. Он живет новой жизнью, приобретя взамен старой, новую инвалидность – орнитофобию. Он думал о случившемся практически каждый день, пытаясь понять, почему это произошло именно с ним? Чем он прогневил небеса, пославшие ему эту кару? Он не стрелял стрижей из рогатки, когда был ребенком. Он не мучал их, ставя садистские опыты. Тогда, почему выбор пал на него? Три года он задавал себе этот вопрос и единственный ответ, который он получил: иногда дерьмо просто случается. И не важно, хороший или плохой ты человек, однажды на тебя ни с того ни с сего обрушится поток нечистот и ты будешь стоять, терпеливо ожидая, когда это прекратится само собой. Дерьмо случается, Вики-малыш, но дышать никто не отменял.

Возле дверей офисной башни, как обычно каждое рабочее утро последнего полугода, его поджидала стая ожиревших голубей. А недалеко пряталась девочка лет 10-12, одетая в лохмотья из урны для пожертвований. Девчушка сразу бросалась в глаза из-за своих волос, серебристо-седых, несмотря на юный возраст. Она ждала, когда Вик припаркует машину и, получив знак подойти, прибегала к нему с невинным выражением на грязном личике я-просто-мимо-проходила. Вик догадывался, что после первого раза, когда он попросил ее отогнать ненавистных птиц с его пути и кинул ей монетку за работу, эта маленькая пройдоха стала нарочно приманивать жадных голубей крошками хлеба и семечками. Он был не против платить ей своеобразную пошлину за проход, и перекидываться парой фраз.

-Дядя, ты псих, – смеясь, говорила она, криком разгоняя голубей.

-Это точно, милая. Зато, у дяди психа есть собственный голубегон, – отвечал он, улыбаясь.

Вик сидел за рабочим столом и образ его бывшей жены, лежащей перебинтованной на больничной койке никак не выходил из его головы. Он сделал то, что должен был… но почему это не успокаивает его тревожную совесть?

 

***

… Тогда он очнулся примерно через час, после того, как последние птицы скрылись из вида. В первый момент он ничего не понимал. Лежа в перьях, он думал, что, кажется, это уже происходило с ним. Где-то там, в другой жизни, где стрижи не воруют детей. Вик сел, потягивая онемевшее тело. Внезапно, воспоминание прошедшего дня накрыло его с головой. «Что это было? Я не хочу… не хочу знать, что это было… Этого не могло быть. Этого, черт возьми, не было!!!». Скорая помощь, патруль полиции. Вик обдумывал, что сказать. Лин лежала на полу без сознания, он думал, что она была жива лишь благодаря чуду. Стараясь не думать о том, что он делает, он приподнял разбитый телевизор и достал оттуда трупики птиц, выкинул их через разбитое окно. Прихрамывая, (он вывихнул ногу, выбивая дверь) он отправился на кухню за мокрой тряпкой. Вик остервенело вытирал пятна птичьего помета вплоть до приезда полицейских. Почти все. Почти готово.

-Вы не замечали необычного поведения вашей жены в последнее время?

-Нет… Только один раз, тем утром. Она обсыпала меня птичьим пухом, пока я спал. В шутку, – Вик сидел в небольшом кабинете с дежурным полицейским. Шел второй час допроса. Он рассказал, как Лин позвонила ему с чепухой о том, что ходила за детским питанием. Нет, она не проявляла агрессии к ребенку. Да, он в этом уверен. Он упомянул, что плохо чувствовал себя в тот день (хорошенькая блондиночка из турагентства подтвердила это). Он приехал домой пораньше и увидел, что окно разбито, а дверь заперта изнутри. Он звал Лин, прося открыть дверь (молчаливая старушка по-соседству подтвердила эту историю). Когда он услышал крик девочки, он выбил дверь. На это ушло минут десять. Когда он попал в квартиру, ребенка не было, а Лин была без сознания. Да, он допускает мысль, что она могла что-то сделать с ребенком, но не имеет ни малейшего понятия, что же произошло на самом деле.

Лин поместили в клинику для умалишенных. Решили, что погром и раны она нанесла сама. Как бы над ней не бились врачи и полиция, она не могла ответить ничего насчет пропажи малышки, кроме «птицы забрали ее». После обсуждения этого случая прессой в течение трех месяцев, дело закрыли. Вик получил развод и начал новую жизнь. Все. Точка. Он не должен был губить себя и свою карьеру, ради истории, которой никто не поверит и хватит об этом.

***

Вик свернул на стоянку возле единственного городского парка, клиент настоял на встрече именно здесь. Он был очень важен для фирмы и Вик побоялся отказать. Возвращаясь по парку, он размахивал тростью и рассматривал чистое, как слеза, небо. Это вошло у него в привычку. Вик увидел женщину. Она была молода и стара одновременно. Изможденная, угасшая, она катила детскую коляску, напевая колыбельную. Его взгляд упал в колыбель – она смята и пуста, за исключением погремушки, соски и молока в бутылочке. Молоко капало на одеяло, украшенное засохшими и прокисшими пятнами. Женщина пела, и тень улыбки играла на ее сухих, потрескавшихся губах. Она ворковала с воображаемым малышом, и единственный ее глаз наполнился слезами. Вик с ужасом узнал ее – это Лин и коляска их девочки. Он не верил тому, как постарела и высохла она за последние три года. На месте одного глаза красовался белый уродливый шрам. Исхудалое лицо в алых царапинах, нанесенных, видимо, ее искусанными ногтями. Тень узнавания промелькнула на ее пострадавшем лице. Он подошел к ней и неловко поздоровался.

-Я вижу ее во сне, – прошептала она в ответ. – Они называют ее Та, что не летает. Я слышала, как это звучит на их языке, но я не могу… не могу произнести. Это как… – она издала несколько всхлипов, похожих скорее на бульканье утопающего, чем на птичий язык. Лин разрыдалась на его плече, он осторожно похлопал ее по спине, сморщившись от запаха ее немытого тела. Вик смотрел на небо, думая, что ее слезы и сопли замарают его последний пиджак. Подбежала сиделка, что-то пробормотала извиняющимся голосом и увела рыдающую женщину. Вик хотел догнать их и вернуть коляску, когда увидел в траве притихшего стрижонка. Нет. Только не это. Только не снова…

(Просмотров за всё время: 16, просмотров сегодня: 1 )
10

Автор публикации

329
"И содрогнется мир, когда очнется Он..." - так думал молодой писатель, создавая свой роман
Комментарии: 94Публикации: 4Регистрация: 21-04-2021
Подписаться
Уведомить о
guest
1 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Наталья Дементьева

Прочитала с удовольствием. Мне понравилось. И обычно и необычно. Атмосферно, я бы сказала. Но без пояснительной бригады я не разберусь))) можно в личку.

1
БФ финалБФ финал
БФ финал
Шорты-5Шорты-5
Шорты-5
логотип
Рекомендуем

Как заработать на сайте?

Рекомендуем

Частые вопросы

1
0
Напишите комментарийx
()
x
Пролистать наверх