Конец декабря. Сыро и слякотно. Мир, до невозможности, мерзок и невыносим. Чаша бытия, ядом, до краёв наполнена. С Маринкой проблемы. Не заладилось. Губы дует, всё характер свой поганый показывает. Пить бросишь — тогда, мол, разговаривать будем. А, как тут бросишь, когда, уже совсем край. Выслушал её последний концерт по заявкам. Новых песен не услыхал. Выпил пол пузыря и решил устроить ей тоже маленький спектакль. Верёвочку к люстре привязал. Петельку на шею и все дела. Жду, когда вернётся. Не приходит. Нет и нет. Спина зачесалась некстати, начал дёргаться, вертеться, так табуретка из-под ног и вылетала неаккуратно…
…Темнота… Очень трудно дышать. Больно шею. Я пытаюсь кричать, однако, у меня ничего не получается. Затем эффект падения с высоты. Захватило дух и на секунду замерло сердце. Наконец-то я смог вздохнуть полной грудью. Закашлялся и отплевался.
Я не у себя дома. Ничего не понимаю. Начинает дико болеть голова. Боль разливается волнами откуда-то изнутри и затем, планомерно, по всей полости головы.
Я нахожусь в большой комнате с огромными потолками. Неярко, разливая желтоватый свет, горят лампы электрического света. За столом сидит человек, что-то пишет, на плечах у него накинуто чёрное пальто. И теперь, я, тоже ощущаю холодок, пробежавший по спине. У мужчины русые волосы, небрежно зачёсанные назад. Лицо сосредоточенное. Я не могу разглядеть его. Он меня не видит или просто не обращает внимания. Хочу его окрикнуть, но боюсь. Всё происходит как в вязком и липком кошмарном сне. Я стою и не могу пошевелится.
Человек за столом поднимает лицо, и я теперь могу хорошо рассмотреть его под желтоватым светом лампы. Меня начинает бить дрожь. Есенин. Конечно, он мало похож на свои фотографии. Отёкшее лицо, испитое – не по годам подурневшее. Из-под вспухших век на меня с любопытством смотрели мутновато-синие глаза.
— Вы кто? – спросил Есенин спокойно и без всякого удивления.
— Я Валера, — неуверенно прошептал я пересохшими губами. – А, вы, Есенин?
— Похоже на то, — так же спокойно ответил он. – Как вы попали в мой номер?
— Меня зовут Валера Лысов. Как бы вам объяснить. Я в принципе сам ничего не понимаю, но получается, что я из будущего.
Есенин хмыкнул и скинул с плеч чёрное двубортное пальто на стоявший рядом стул.
— Зря я видно из больницы бежал, — потряс он головой и пригладил непослушные волосы. — Прав был доктор — не долечился я. Вот и опять ты явился мне, мой Чёрный человек. Не даёшь ты мне покоя.
На мне чёрные джинсы и чёрная футболка с бородатым Че. Не, ну чем и впрямь, не чёрный человек?
— Сергей, я должен вам кое-что сказать.
— Что, в будущем, мы построим коммунизм? – с улыбкой спросил Есенин.
— Нет, Советский союз развалился в девяносто первом. Мы даже не смогли построить социализм. Я должен вам сказать, как вы погибнете — дабы избежать катастрофы.
— Я и без тебя, гнусная моя тень, знаю, как уйду. Сегодня же, этой ночью — всё будет кончено. И ты, тварь, больше никогда меня не побеспокоишь.
— Вы, собираетесь повесится?
— Именно.
— Так, вы, что сами? – удивлённо спросил я.
— Конечно нет, чудовище, исключительно с твоей помощью, — с презрением сквозь зубы прохрипел Есенин.
— А говорят, что, вас, ГПУшники грохнули, а самоубийство инсценировали.
— ГПУшники? — засмеялся он. – Кишка у них тонка, Есенина грохнуть. Пару часов назад, схлестнулся я в честном поединке, с двумя из Чеки — мокрого места от них не оставил, зубы свои по полу ползали собирали.
Сейчас я заметил, что у Есенина под глазом наливается синяк, костяшки пальцев сбиты. Изодран рукав рубашки в некоторых местах на ней и на брюках виднелись свежие пятна крови.
— А ты говоришь ГПУ. Они в подвалах у себя только смелые, когда к стенке лицом ставят, да наганом в затылок.
Неожиданно раздался стук в дверь, Есенин открыл, на пороге, как я понял стоял Эрлих. Разговора я не слышал, но по Есенину было видно, что он взбешён. В конце разговора Есенин выкрикнул, ” — Засунь в жопу, себе эти стихи.” И захлопнул перед лицом Эрлиха дверь.
— Эрлих, стукачок чекистский, просил, чтобы я извинился пред этими козлами, которым я челюсти повыбивал. Никого не осталось, я один на белом свете и нет мне больше в нём места. Ни любовь мне больше не мила, ни слава. Да и что это за слава, когда каждый биндюжник внутри садового кольца может похвастаться перед кодлой, что пил с Серёжей. Каждая проститутка может, всем, рассказывать, что спала со мной. Не этого я хотел успеха. Исписался я. Не идёт перо, как прежде, по бумаге легко, выводя слова. Слюни одни пьяные в последнее время, не то что раньше. Не осталось у меня в сердце любви — тоска осенняя, листья опавшие. Пора уходить, пора, нету больше сил. Однако, прежде чем уйти самому, я заберу тебя с собой Чёрный человек.
Есенин обеими руками вцепился мне в горло. Лицо его в этот момент преобразилось в жуткую гримасу ярости. Я пытался разжать цепкие пальцы, но у меня ничего не получилось.
Нечем дышать, не хватает воздуха. Темнеет в глазах. Падение с огромной высоты, замерло сердце, захватило дух…
Открыл глаза и полоса яркого света. Картинка нечёткая белого потолка надо мной. Отплевался и откашлялся. Приподнялся мокрый весь, во рту сухо, как после хорошего перепоя. Маринка, рядом на коленях, вся в слезах — косметика чёрными разводами. Девчонка и парень в синих комбинезонах — глаза шальные, встревоженные.
— Очнулся, Вань, он очнулся, быстро запрашивай место госпитализации, — прокричала девчонка в синем комбинезоне.
Парень вскочил, шарахнулся, начал что-то громко кричать по телефону, тревожно выкрикивая слова. Клиническая смерть… Удушье… В сознании… Реанимация…
Маринка лицо руками закрыла и плачет, плечи едва заметно вздрагивают.
— Валера, дурачок, ну что же ты сразу вешаться, всё хорошо будет, ну повздорили — с кем не бывает. Еле спасли тебя, дурака, из петли вытащили. Чтобы я без тебя делала. Теперь всё будет хорошо.
Я огляделся по сторонам в недоумении потрогал саднящее горло и хрипло спросил.
— А где Есенин?
— Какой Есенин? – спросила девчонка медик.
— Сергей Александрович, я же сейчас с ним в Англетере разговаривал, и он меня душить начал…
— Оу,Оу, Ваня ,запрашивай место с учётом психосоматики, — прокричала девушка медик.
— Марин, ну ты мне веришь, я же его как тебя видел.
— Верю мой хороший, — давя слёзы сжимая мою руку сказала она утешительным тоном. – Конечно верю, ты только не волнуйся всё будет хорошо.
Чьё-то чужое сознание давило моё и наконец, после непродолжительной борьбы, вытеснило меня в чёрную прострацию бесконечности.
Я приподнялся и чуть прихватив ворот комбинезона притянул девушку медика к себе и хитро улыбаясь смотря в её голубоватые брызги глаз -продекламировал:
— Со снопом волос твоих овсяных, отоснилась ты мне навсегда.
Я отпустил её, она, с бледным лицом вскочила и спряталась за парнем, а я растянулся на полу и залился диковато-жутким смехом. Прокручивая в голове написанные мною пару лет назад строчки:
… В эту серую морозь и слизь
Мне приснилось рязанское небо
И моя непутёвая жизнь.
Вздохнул полной грудью и вставив четыре пальца в рот отчаянно засвистел, что было воздуха в лёгких. Не хер падлам расслабляться. Жив Серёжа. Живее всех живых…
Другие записи автора:
Автор публикации
хорошо ему теперь будет в психушке, будет больным стихи декламировать))
))