Рассказ №6 Столетняя память

В детстве я боялась умереть. Очень боялась. Наверно, потому что однажды меня взяли на похороны. Может, брали и чаще, но запомнился один раз. Мне тогда лет пять- шесть было, в школу ещё не ходила. В нашей деревне тащить ребёнка на похороны — обычное дело. Там поминки, застолье, любого накормят если не до отвала, то до утренней сытости — это когда ночью кушать не хочется. Я любила пельмени, квас из морошки и арбузы мочёные, но дома у нас они не водились, только у хозяйственных соседей, и то на поминки и праздники берегли.
Сперва сидели в большой комнате на стульях вокруг гроба. Сидели и молчали. Прощались с умершим. Все в чёрном, только мне бордовый платок с жёлтыми цветами надели, и я робела, что из-за этого выгонят, но не выгнали. Душно, воняло тошнинкой, как от задранного собаками кота. Плакали, хмурились, женщины высоко и тревожно вскрикивали, хватались за окружающих. Я терялась, дрожала. А в центре на столе — гроб. Красный, цветы в нём искусственные. И восковое лицо мертвеца скалится. Мне казалось, скалится, очень уж страшно. Всё страшно, особенно, что умру, не убегу(я очень быстро бегала!), не спрячусь (в заветные места, где никто никогда не отыщет: на шкаф за коробки, под кровать за чемодан, в сарай за дрова), не найду внутри себя радости. Я боялась на покойника смотреть и боялась, что заставят целовать его в синюшный лоб. Забыла, каков он был живым: состоял ли в партии, запомнила только в гробу.
В церковь не ходили — запрещено, да и разграблена давно, закрыта церковь. Поэтому сидели вокруг гроба, плакали, потом ели-пили. Плакать у меня не получалось, целовать тоже, а вот есть-пить вполне. Нашла радость в киселе и пельменях. Почти как на свадьбе, только блинов много и смеяться нельзя. Я не хотела лежать в гробу и скалиться, чтоб Верка с Наткой пытались рядом усидеть и не расхохотаться, а они бы прыснули. Ещё б лягушку в гроб подсунули. Думала, что если уж случится такая неприятность, то с кем угодно, но не со мной. Ато с бабой Нюрой, она всё равно глухая. Хотя … жалко, у неё руки тряслись и голова, потому что сын в ОГПУ, а по ночам голый залезал на дерево с топором и на луну выл.
Я загадала счастье: не умереть. Ночью под одеялом — верное дело счастье загадывать. Надо только, чтобы все спали, и тихо-тихо вокруг, а ещё никому не разболтать никогда; если разболтаешь, даже через год — не сбудется. Полежала подольше, подумала и добавила, чтоб не совсем уж нагло: прожить сто лет. Мне хватит. Кого просила, не знаю, в Бога ведь не верила, зато верила, что существует кто-то ответственный за исполнение желаний. Вот прям сидит, как Владимир Ильич в Смольном на картине Исаака Бродского и каждое человеческое желание обдумывает, дать добро или нет. Я долго радовалась, что сто лет проживу, совсем не сомневалась: так и будет. Вера в Ильича не сокрушима.
Потом пришла война, я к тому времени вымахала, что каланча пожарная в городе у рынка, и постоянно хотела кушать. Мы жили в деревне в Сибири, война далеко шумела, у нас не стреляли, но работали все, и такие подростки, как я, тоже. О смерти теперь не думалось, думалось о хлебе, сливочном масле и молоке, немного о танках и о нарядах. Мальчишки периодически на фронт убегали, говорили, солдатов хорошо кормят. Почти всех возвращали. А мы, девчонки, ходили в лес. Малышей загоняли на кедры, чтобы шишки вниз сбрасывали, старшие собирали их в мешки и корзины, потом делили между всеми. Драки были, как же, голод, он такой — забудешь, что рядом человек. И это ещё считалось, что мы не голодали: хлеб, изредка молоко, овощи, орехи, ягоды, привозили рыбу речную, но мало и в обмен.
Война закончилась, меня замуж выдали, осталась я без законченного образования. Работала, как не работать. Почитай, с войны и … на пенсии тоже работала. В колхозе дояркой, и на почте, на огороде, и нянькой, и в поле. Многое помню. Кое что, конечно, забыла. Всё-таки сто лет исполнилось недавно, то ли этим летом, то ли прошлым … Но кое что помню, особенно детство, и как маслица хотелось. Садилась у окна, смотрела на улицу и плакала, до того масла сливочного хотела. И гроб в клубе железнодорожников не забыла. Сейчас-то сжигают всех — слово ещё чуднОе такое, словно кремом обмазывают. Остаётся горсть пепла. А я помнила гроб. Красный. И как маска скалится.
Ещё переживала, что фигурой не вышла: выше всех подружек, и живот впалый. Это я до замужества переживала, потом-то не до того стало, детки пошли, да и муж драчливый попался. Я его с детства знала, а потом он на фронт ушёл. Жалко его, и голова контуженная, и без стопы. А жили мы хорошо, война закончилась, пенсию вовремя приносили, молоко у соседки брали, куриц держали, по праздникам “Катюшу” и про Дон, и про ивушку, и про синий платочек за столом пели. Быстро жизнь прошла.
Обе дочки мои померли, и Коленька. Внучка меня к себе забрала, Светочка. Та, которая средняя. Старшую-то я давно не видела, не признаю, пожалуй, когда увижу. А-а, она ж меня сюда и привезла, поездом и самолётом. Или не она. Может, какая другая Люда, много их, у Светы и сестра, и подруга — Люды. Помню, что живу теперь с внучкой и её семьёй в какой-то деревне. Город близко, все туда в магазин ездют. «Что ты, баба, хочешь, чего тебе купить?» — спросила Светочка, когда в комнату поселила. Хорошая комната, не дует. Окно. Кровать есть крепкая, шкаф, как у нас с Коленькой в молодости, столик маленький — забываю, что его не надо двигать, ножка отваливается. Мне больше ничего не нужно. «Телевизор, — сказала, — хочу» Сама не знаю, зачем попросила. Наверно, ради памяти. Муж мой, как с работы приходил, включал телевизор и долго его смотрел: и «Время», и футбол с комментариями тёзки Озерова, и «Очевидное невероятное», и «Утреннюю почту». Вот я и попросила телевизор. Тоже включаю. Светочка сперва удивлялась: «Зачем ты его смотришь, если ничего не запоминаешь?», а потом перестала удивляться, привыкла. Я ж не для знаний смотрю, зачем они мне в сто лет? Я, чтоб себя не забыть. Вот проснусь, увижу телевизор на тумбочке и вспомню Колю, и что я его жена. Днём смотрела — программы уже другие, но вроде как рядом с Коленькой. Жалко его, так жалко, один он там …
У Светочки есть муж и взрослые дети, а вот внуков пока нет. Муж её постоянно в разъездах — я забыла, как его зовут, и правнуков не помню, поэтому называю девочек Светочками, а мальчиков Коленьками. Они выше меня ростом, хмурятся всё время, как на поминках, разговаривают или шёпотом или кричат. Не знаю, почему. Жалко их, не понимаю, что говорят: может, нужное что?Один из Коленек мне так и сказал, когда в комнату пришёл: “Когда ж ты окочуришься, древняя? Жениться хочу, в твоей комнате жить будем, мать сказала” А я услышала, хотя плохо слышу уже, заплакала. Коленька убежал сразу, теперь зыркает зло, то ли боится, что Светочке пожалуюсь, то ли думает, как прибить меня. А что, это не сложно. Я ведь тож грешна. До войны ещё сшила мамонька нам новые простыни — белые, хрустящие, обвязала их кружевом нитками белёнными, а в уголочке по петушку — красота, глаз не оторвать. Любовалася я, любовалася, а Мурзик возьми, да и обосри красоту такую. Осерчала я люто на негодника, да в бочке с водой и притопила его. Наказать хотела, а вышло смертоубивство. Никому не созналася; подумали, убёг крысолов, меня никто и не ругал. А теперича вспомнила. Коленьке же я на следующий день бумажную денежку в руки подпихнула: “Купи, что тебе надо” — он думал, что для меня на одно лицо с братом, ан нет, у второго Коленьки губа не висит, а у энтого висит. Затих, может, и не убьёт.
Я иногда забываю, что Светочка мне внучка, и называю её доченькой, а она кричит: “Внучка я! Померла дочь твоя пятнадцать лет назад!” Забыла я, получается.
И мне ведь скоро умирать. А Светочка очень дёрганная, с мужем ругается, на детей кричит. Я слышу, хотя считается, что не должна. Наверно, я лишняя. Выйду-ка на улицу, пройдусь по тропиночке, пусть повоюют, смирятся. Мы с Коленькой тоже ссорились, как без этого. Всякое бывало, а начну вспоминать — только хорошее.
Денежку беру с собой, у меня накопилось немножко, и бумажных, и металлических. Ленина на них нет, но продукты купить можно. Захотелось хлебца свеженького, румяного, как в детских мечтах. Нам, детям войны, ведь хлеба достаточно откушать, чтобы и насытиться, и для счастья. А уж если к нему стакан молока, так до слёз. Жаль, что у Светочки печки нет, я бы им хлеба напекла … Нет, не напекла, хотя ещё лет двадцать назад напекла бы …
Старой стала я, забыла многое. Никак не могла вспомнить, зачем и куда пошла. Добрые люди подобрали на дороге, согласились до города до магазина подбросить. Дачники, наверно, или экспедиция. Всё чего-то ищут: дом на лето, грибы, место для рыбалки. Как-то цыган у леса встретила, подарила отай им платочек на голову, Светочке не сказала, что б не ругалась зря, вроде как потеряла. Охала, ахала, плевалась, но это по привычке, так-то она добрая.
Высадили меня у магазина. Весело у них тут, мужчина аккуратненький, кругленький на баяне наяривает, ему копеечку не кладут, жадничают, а я положила бумажку. Светочку попросила мне одну пенсию монетками и купюрками отдать, я их в банку сложила, теперь вот, распоряжаюсь. И женщине с коляской помогла. У неё никак через сломанный бордюр переехать не получалось, я бросилась помогать, да завалилась под колёса. Пришлось ей коляску в сторону оттаскивать и меня поднимать. Хорошо, слышу плохо, обозвала меня неласково. Я ей тоже денежку дать хотела, но она отказалась, опять обозвала неласково. Наверно, других слов не знает.
Магазин оказался большим — попробуй, найди здесь хлебушек! Я в таком никогда не была, или давно была. Сперва забыла, зачем пришла, ходила, витрины разглядывала. А люди-то добрые, спрашивают, помогают. И я спрашиваю, жандоблюсь за ними, они же ходят быстро, в корзины с полок еду забрасывают, неуважительно. Спешат, бедненькие, как на Судный день.
Две девушки бутылочки в руках вертят, я одной говорю:
— Скажи, милая, где хлебушек дают?
Маляром работает, наверно — лицо изгваздалось, и волосы тоже чёрные. Как её угораздило, бедную. Раскрываю ладонь, в ней денежки, которые прихватила, держу:
— Хватит мне?
Говорят, хватит, и показывают, куда идти. Хорошие девушки, женихам своим папиросы покупают — я увидела в корзине. Правда, женщины тоже курят, и в нашу молодость такое встречалось, может, и себе купили. Всё равно хорошие.
Вот при Брежневе цены были, я б на пятьдесят рублей могла велосипед или пылесос купить. Взяла батон, до кассы меня молодой человек в тёмных очках и наушниках проводил. Я вем, он не слепой и не глухой, но всё равно жалко.
А я молодец, правда? Светочка считает, что могу по тропинке только до леса и обратно, а я шустрая!
Славно на улице, очень славно. Солнце ласковое, облака куделькастые, воробьи счастьем захлёбываются, хлебушка купила. Эх, заждался меня Коленька, заждался. Закричали все вокруг, побежали. Было у нас в деревне такое, когда вдруг началась гроза, и молния шариком вдоль улицы полетела. А я тем мигом стояла и смотрела, о глупостях думала: красивая молния, опасная. Как же обещание «до ста лет»? Интересно, я взорвусь или просто упаду? Обуглюсь? Кто найдёт кусочек сахара под подушкой? И коробочку с сухариками среди платочков льняных?
Но сейчас-то не гроза, только вдоль улицы двигаются танк-шешига и мотоциклы-пежины на свету. Я ж настоящий танк даже в детстве не видела, только в музее, война далеко от нас шла. Хоть сейчас посмотрю. Рядом глупый рыжий кот на поребрике замер. Наверно, думает, куда улепётывать. Жалко его, лызганёт ещё под гусеницы. Нагнулась, взяла на руки. Ничейный, небось. Тяжёлый. Так и держу в охапку кота и хлебушек, с места не двигаюсь. Когда шаровая молния летела, тоже стояла, не дышала, она и проплыла мимо по воздуху, а я потом подруженькам хвасталась, описывала: с три мои головы, сверкала, как закоротивший провод, совсем не боялась. Два дня героиней ходила.
Вот и сейчас стою, смотрю, кот тоже замер, не вырывается. Танк затормозил, дуло своё матовое с чёрной дырой посередине развернул на меня. Зачем? Ох, как жалко солдатика внутри, пробубенился, бедненький, воевать-то не хлеб жевать. Отвернусь спиной, пожалуй, чтоб котик не видел. Красиво на земле, и люди вокруг добрые.