4
На ней – только белая рубашка. Верхняя пуговица расстёгнута, так что можно увидеть ярёмную впадинку – ложбинку под шеей, между ключицами. Её рыжие волосы, завитые кудрями, лежат на белоснежных плечах.
– Давайте начнём с препаратов, что я вам выписала, – говорит психиатр, открывая записную книжку где-то посередине. Наверняка на букве «С». Первой букве имени сегодняшнего пациента.
– Каких-то улучшений нет, – говорит Он, – всё точно также. Люди раздражают. Родители раздражают.
– Стали лучше засыпать? – Она подносит ручку к лицу. Лакированная, блестящая чёрная поверхность касается уголка её рта.
– Засыпать? – Он опускает глаза. Сжимает кулаки. Чувствует, что Его ладони вспотели, – не думаю. Всё так же: ложусь в два, встаю в восемь.
– На работе это сказывается? – Её накрашенные красной помадой губы проговаривают каждую букву. И хоть Он чаще смотрит вниз, чем на неё, эти движения надолго впечатываются в память.
– Нет, – говорит Он. И, подумав, добавляет, – всё как всегда. Если кому-то что-то нужно, все бегут ко мне. Они говорят «бросай свои дела, делай вот это, срочно». А это не сфера моей деятельности.
– Но делаете? – Спрашивает она.
Он кивает.
В её тесном кабинете открыто окно, но внутри всё равно жарко. Температура на улице – плюс двадцать семь. Внутри явно больше тридцати. Его футболка приклеилась к спине. По вискам бегут ручейки пота. Она расстёгивает ещё одну пуговицу. Обмахивает себя ладонью. Её ярко-рыжие кудри даже не двигаются.
– Всем от вас что-то нужно, – говорит она, – а что нужно вам?
Он пожимает плечами.
– Может, тишины.
Она улыбается.
– А вы выдержите тишину?
Он не отвечает. В его ушах раздаётся звон. Громче, чем обычно.
– Вам не кажется, что без этого шума вы не сможете? Может, вы видите мир, в котором вы – жертва обстоятельств. Не кажется ли вам, что это и есть ваша потребность – быть нужным.
Он сжимает кулаки. Его нестриженные ногти упираются в ладони. Шум в ушах нарастает.
– А какая потребность у вас? Вы хотите этого? Или чего-то другого?
Она наклоняется вперёд. Её рубашка повисает, обнажая тело. Где-то там, в темноте треугольника, Он видит грудь, которую придерживает лифчик белого цвета с маленьким бантиком посередине.
Если бы Он сидел ближе, то почувствовал бы её дыхание. Наверняка оно такое же горячее, как майский воздух.
Звон в ушах практически заглушает её голос. На секунду Он закрывает глаза, и видит лишь белые всполохи. В них смешивается солнечный день, рыжеволосый врач и боль от того, как сильно ногти впиваются в кожу.
– Это «другое», – продолжает психиатр, – то, чего вы так хотите, можно описать одним словом?
Ручка уже давно не у рта. Она в её пальцах, которые скользят по поверхности. Психиатр уже не говорит, а шепчет. И шёпот её слышно даже на таком расстоянии.
– Ваша самая главная потребность, – она слегка улыбается, – это я?
Гул в ушах сменяется тишиной. Он расслабляет ладони. На подушечках – много маленьких букв «с», которые глубоко впились в кожу. Но их практически не разглядеть. Потому что слёзы мешают Ему видеть.
И Он отвечает ей одним словом: «да».
Он говорит: «это вы».
Поднимает тяжёлую голову и смотрит на её размытый слезами силуэт.
«Всегда были вы».
Даже через эту пелену Он видит, как врач записывает что-то в своём блокноте. Её рыжие волосы собраны в хвост. На ней только чёрный свитер. Ручка у неё обычная, прозрачная.
Она отвлекается от своих записей, смотрит прямо на него сквозь свои очки и спрашивает:
– Простите, что вы сказали?
5
Все они кричат. Умоляют, проклинают, обещают убить или быть самой лучшей. Но все они кричат. И не обей Он подвал дома акустическим поролоном, материалом, поглощающим звук – их бы услышали все. За Ним бы давно пришли. Но до сих пор никто не объявился на пороге. Никто не протянул фотографии восьми девушек возрастом от двадцати до тридцати трёх и не спросил: «вы знали жертв?».
Никто не показал Ему ордер на арест. Или рота спецназа не вломилась в его дом, пока Он спал.
Как и прежде, будильник звенел в семь утра. Как и прежде, Он шёл на работу, где от Него всем было что-то надо. И, как и прежде, по пути домой покупал в ближайшем магазине самый обычный набор продуктов. Готовил, смотрел кино – на котором, собственно, и построил все предположения о том, как его должны были задержать, – и ложился спать.
И иногда, как и прежде, ходил в кафе. Посещал бары и клубы. Был в единственном во всём небольшом городе театре. Профессиональном, а не том, любительском. И видел их. Прекрасных нимф, которые сначала делали вид, что не замечают Его, а после не отводили взгляд.
Сначала одна. Потом другая. Последняя, прекрасная рыжеволосая девушка, мучалась всего два дня. Но Он ухаживал за ней. Кормил. Поил. Даже влюбился. Но она оказалась такой же, как и остальные. И перед самым концом прокляла Его.
Хорошо, что Он не верил в проклятья. И снова стал ходить на работу. Проклят Он или нет, жизнь его никак не поменялась. Хотя, может, в этом и был смысл проклятия – чтобы ничего вокруг никогда не изменилось.
1
Шум был всегда. В детстве нет наушников, которые могли спасти своей лёгкой музыкой. Днём отвлекали городские звуки. А ночью с этим самым шумом Он оставался один на один.
И всё же это не мешало. И уж точно не могло стать первопричиной того зла, что зарождалось внутри.
С Ним редко говорили девочки. Что в школе, что в институте. Конечно же, Он пытался. Заводил анкеты на сайтах знакомств, общался в мессенджерах, но обычно далеко это не заходило. Не потому что Он был пугающим, а потому что девушки могли не нравиться и ему. Просто так.
С девяти лет у него уже сформировался типаж идеальной женщины: рыжие волосы, зелёные глаза, розовые губы. Но первая девушка, с которой Он стал встречаться, была совсем другой. Темноволосой. Голубоглазой. Ниже, чем идеал. Толще нужного типажа. Но они влюбились друг в друга.
Ему было девятнадцать. Ей двадцать один. Возраст не стал помехой. Он любил её. Носил цветы. Встречал из института, когда у той кончались пары. Гулял с ней. Угощал в кафе. Даже писал стихи.
И вскоре желание обоих исполнилось. Они оказались в одной кровати. Точнее, на диване. Был вечер. В комнате горели свечи. На прикроватном стеклянном столике стояли бокалы, некогда полные вина. Пол же был усеян сброшенной одеждой, каждый элемент которой был снят одновременно с любовью и дикой страстью. Они лежали под одним только пледом. Хлопок приятно касался спины. В ней было прекрасно всё – от взмокших волос, прилипших ко лбу, до кончиков ножек, которыми она обхватывала Его талию.
Там, в разгаре страсти, она впервые попросила Его. Произнесла почти шёпотом, потому что ей было сложно разговаривать.
«Придуши меня».
Он никогда не думал об этом. Не смотрел видео такой тематики в минуты, когда оставался дома один. Не интересовался темой БДСМ.
Но вопрос погрузил Его в этот мир за секунды. Он сжал её шею. Старался сделать это нежно, чтобы не навредить. Но она сдавила его торс ногами, притянула к себе и шепнула лишь одно слово.
«Сильнее».
6
Мешки Он всегда выносит ночью. В кино показывают, что это самое безопасное время, ведь меньше свидетелей. И закапывает их там, где никто никогда не станет искать. Где даже ни у кого и мысли не возникнет прогуляться.
Он любит безоблачные ночи, когда всё вокруг освящает полная луна. Не нужно ориентироваться на ощупь. И можно посмотреть на свою красавицу в последний раз. Утрамбовывая свежезарытую яму, её лицо до сих пор стоит перед глазами.
Рыжие волосы. Зелёные глаза. Полные губы. Острый носик.
И, по привычке посмотрев на Луну, Его взгляд цепляется за силуэт человека, стоящего неподалёку. Кажется, мужчина. Тот стоит в начале тропы.
Звон в ушах нарастает. Лопата выскальзывает из онемевших влажных ладоней и падает на землю, поднимает небольшой столбик пыли.
Там на краю леса, силуэт не двигается. Некто стоит как вкопанный.
Первым делом Он вытирает пыльные руки о джинсы. Ногой отодвигает лопату в кусты. Улыбается, хотя на таком расстоянии этого не видно, поднимает руку вверх и машет. Нет ответа.
Тогда Он сам делает шаг к силуэту. И ещё один. Ноги вязнут в грязи. Это место – не самое распространённое для прогулок. Иначе бы Он сюда не приходил каждый раз, чтобы зарыть ещё одну свою тайну.
Грязь и песок. Он двигается, словно зомби. Его походка неровная. При этом старается постоянно махать руками. Надо ведь показать своё дружелюбие. Но силуэт не двигает.
Это мужчина сорока лет. Волосы растрёпаны, на лице – трёхдневная щетина. Из одежды – застёгнутая на молнию мятая куртка и джинсы, по колено измазанные грязью.
– Эй, – говорит Он силуэту, – закурить у вас не будет?
Мужчина не реагирует. Смотрит, не мигая, куда-то вдаль. Куда-то за лес. Куда-то за линию горизонта.
– Вышел с собакой погулять, – Он сам начинает говорить, не дожидаясь ответа от таинственного мужчины, – а она убежала. Вот ищу хожу. Папиросы есть, а вот зажигалку бы.
Он лезет в карман якобы за пачкой сигарет. Нащупывает рукоять ножа. Сейчас она так притягательно холодная.
Но мужчина не отвечает. Поэтому Он и поднимает руку, машет ею перед глазами у замершего. Никакой реакции. Он щелкает пальцами. Осмеливается, и трогает мужчину за щёку. Щипает. Ничего.
В ушах начинает звенеть. Сначала тихо, словно шум идёт из далека. А затем гул нарастает.
– Дружище, – Он достаёт нож. Холодная деревянная ручка обжигает кожу, – не знаю, кто ты, и что ты здесь забыл, но прости меня, пожалуйста.
Он делает резкий выпад. Застывший мужчина падает на землю.
И шум в ушах замолкает.
7
В восемь двадцать утра – а именно в это время Он обычно выходит из дома на работу после всех утренних процедур – приходит понимание, что ночной мужчина не был чем-то из ряда вон.
Прямо во дворе, на игровой площадке, застыла девушка. В кулаке она держит поводок. Собаки рядом с ней нет.
Девушка, одетая лишь в одну белую футболку и джинсы, не двигается. Прижимной удар металлической двери подъезда не заставил её вздрогнуть или повернуть голову. Она так и стоит, глядя куда-то вдаль.
Точно так же, как и пять человек на остановке общественного транспорта. Молодые и старые, они стоят вдоль бордюра, ожидая нужного троллейбуса. Только смотрят совсем не дорогу. Они словно ждут машину, чтобы сделать шаг на дорогу. Только вот ничего не едет. И сейчас Он понимает, что за всё время по дороге не проехала ни одна машина. Он достаёт наушники из ушей, и понимает, как тихо в городе. Как не шумят моторы, не говорят люди, не порхают птицы. Звуков больше нет. Только ветер.
Он идёт пешком. Мимо открытых супермаркетов, где люди стоит у дверей, мимо школ, полных детей, которые не двигаются со своих мест (чтобы это увидеть Ему пришлось прислониться лицом к одному из окон), мимо городских рабочих, выронивших мусорные мешки, метёлки и сигареты, истлевшие до фильтра.
На работу Он опаздывает. Хотя имеет ли это какой-то смысл. Прямо перед входом стоит всегда приходящий вовремя директор, с неизменным кейсом в руках. Ладонь начальника по-прежнему обхватывает ручку чемоданчика. Во второй зажат телефон. И он не двигается.
Как не двигается и охранник на проходной. На своём привычном месте тот не смотрит в монитор, куда выводятся изображения с камер наблюдения. Вместо этого он отвернулся к стене. Контейнер с едой открыт. Из небольшого закутка охранника пахнет капустой – видимо, завтрак.
В офисе – только Он и его коллега. Студентка, которая решила посвятить летние каникулы заработку. Тридцать тысяч оклад плюс десять в чёрной зарплате. И, если хорошо себя проявишь, получишь ещё дополнительную премию. Но все сотрудники знали, что это миф, потому что за семь лет никто так себя и не проявил.
Она сидит перед своим компьютером. Монитор погас, системный блок жужжит. Сидит так давно, что компьютер «ушёл» в спящий режим.
Как и всегда, на ней чёрная футболка с Микки Маусом и синие джинсы. Её очки лежат на столе. Дужки сложены, рядом синий платочек для очистки. Сегодня она ими так и не пользовалась.
Он садится рядом с ней. Трогает её плечо. Никакого эффекта.
В ушах раздаётся тонкий-тонкий свист. Сначала в левом, потом в правом.
Он трогает её кожу – нежная и холодная. «Наверное, у неё всегда холодные руки», шепчет сам себе.
Шум в ушах нарастает. Он закрывает глаза. Считает до пяти. Шум не утихает.
И тогда Он вновь открывает глаза. Перед ним – его сотрудника-студентка. На ней белая рубашка. Волосы собраны в пучок. Руки скрещены на груди.
Шум в ушах становится нестерпимым.
– Мне страшно, – говорит она, – что-то случилось. Ты поможешь мне?
Она тянет к нему руки, касается одежды.
Он кричит. Падает на пол. Закрывает глаза и, как прежде, считает до пяти, между цифрами «один» и «два» напоминая себе, что ей нет и двадцати. После «двух» Он шепчет, что у неё русые волосы, а ему не нравятся русые волосы. На «три» проговаривает, что не взял с собой нож. На «четыре» — что она никогда не общалась с ним. На пять Он открывает глаза.
Шум в ушах прекратился. Его коллега сидит за столом. На ней только футболка с Микки Маусом и синие джинсы. Она смотрит в монитор. Наваждение прошло.
Он убегает с работы. Бежит по центральной улице. Бежит мимо парка. Мимо здания полиции и больницы. Мимо детских садов и школ.
И никто нигде не двигается.
Он падает на асфальт. На него, сквозь зелёную листву, падают лучи майского солнца. Асфальт раскалён. Ветер поднимает песок, который остался здесь ещё с зимы, когда дороги посыпали им для того, чтобы люди не упали. И, как Он сам считает, от того, что песок попадает в глаза, Он начинает плакать.
8
Телефон не работает. Связь есть, но позвонить некому. В интернете нет новостей. Сообщества в соцсетях не обновляются. Никаких новых постов. Глупых фотографий. Смешных заметок.
Он боится закричать. Ведь кажется, что стоит повысить голос, как все застывшие люди повернут на тебя свои головы, и набросятся на источник шума. Он пробует снять с одного из людей рюкзак. Выбить трость. Своровать телефон из кармана.
Но фигуры остаются неподвижными.
Ночью Он заходит в свою квартиру, запирает дверь, оставляя ключ в замке, и на всякий случай подпирает ручку стулом. Боится, что не уснёт, но сразу же проваливается в сон.
2
Тогда, придушивая свою первую неидеальную девушку, Он понял, какая власть сосредоточена в Его руках. Одним лёгким движением можно было даровать жизнь, другим навсегда отнять её.
Ей нравилось доверять своему партнёру. Ему нравилось такое доверие.
Однажды Он попросил придушить себя, но ничего не вышло. Её руки были слабыми, она едва перекрыла ему дыхание. И они вернулись к первоначальным играм. Чем дольше Он сжимал её горло, тем ярче впечатления у неё были. Ноги оставались ватными, ладони почти не двигались. Она не могла и слова сказать в конце, только ловила ртом воздух.
Его впечатления ярче не становились. Только когда он сжимал руку сильнее. Только когда видел, как она обмякает. И было ещё кое-что.
В такие минуты звон в ушах прекращался. Наконец наступала долгожданная тишина.
Через месяц она пригласила Его в кафе. Выбрала самый дальний столик. Её шея была обмотана шарфом. Под ним – водолазка.
– Нам надо расстаться, – сказала она.
Он пытался выяснить причину. Расспрашивал её, но она всегда уходила от ответа. И только потом призналась, что ей не нравятся эти игры. Не нравится удушение. А во всём остальном Он замечательный. Чуткий. Романтичный. Трогательный.
– Но это же ты просила меня, – сказал Он, – на диване, в самый первый раз.
Впервые за тот вечер она посмотрела ему в глаза.
– Что? – Задала девушка вопрос.
Она коснулась шарфа.
– Я никогда о таком не просила.
9
На третий день Он понимает, что все они смотрят в одну сторону. Где бы ни стоял человек, в какой бы момент дня на него не напал «столбняк», взгляд всегда направлен в одну точку. У всех.
Замри ты у доски, за барной стойкой, за рулём – все смотрят в одну точку. И сегодня Он хочет узнать, в какую.
Они, замершие, служат прекрасными путеводными огнями. Он так и не придумал слова получше. Не посадочные огни. Не путеводные. Неважно.
Были вещи, о которых сейчас Ему думать не хотелось. Нужно было идти вперёд. И Он шёл.
Замершие никогда не заканчивались. Стоит повернуть за угол, как там сразу другой, который смотрит в нужную сторону. Оттуда, через дорогу, дома, к новому, не сводящему взгляд с нужной цели.
Город был маленький. Да это и не город вовсе. Его так называют местные, «город». А подростки и старожилы не иначе как «деревня». На самом деле статус его – посёлок городского типа. Потому четырёхэтажные кирпичные дома сменяют миниатюрные, словно игрушечные домишки.
Он идёт по дороге, которую в последний раз ремонтировали лет десять назад. Ноги горят – жар от асфальта обжигает и ступни. Он сходит на траву и идёт рядом с дорогой. Изредка ветер качает деревья. Так же изредка Он видит людей вне домов. Кто-то застыл около машины. Другие у велосипедов. Женщина за пятьдесят, одетая в одну лишь прозрачную рубашку, застыла, уронив пакеты с едой на асфальт. Но над ним не кружат мухи.
И Он идёт дальше. Пока не находит Её. Рядом с камнем.
3
Его мама всегда брала в туалет женские журналы. И часто оставляла их там. Сам Он иногда читал их. Больше статьи, чем картинки. Ему было девять. Читать Он любил. А картинки девушек всегда были однотипные: они позировали с губной помадой, позировали с тушью, позировали в осеннем пальто из новой коллекции.
Пока однажды Он не наткнулся на другую рекламу. Обычную, ничем не примечательную. Фотография девушки занимала всего десятую часть листа. Но что это была за девушки. Он помнит её до сих пор.
Она рекламировала колготки. В самой обычной позе. Ничем не вызывающей. Девушка держалась за полы белой рубашки, которая доходила ей до пояса. Качество печати не позволяло различить детали, но Он знал, что у неё зелёные глаза. Тонкие губы. Чуть вздёрнутый нос.
Зато такая печать насыщала чёрным цветом её колготки. Рыжие волосы горели. Белая рубашка ослепляла.
И если в девять Он просто разглядывал её изображение, то в тринадцать смотрел на него иначе. Мальчик, познавший свой организм чуть лучше, пропадал в туалете. Он сохранил эту статью. Вырвал листок из журнала и сложил так, чтобы на изображении не было загибов.
А в двадцать стал видеть его куда чаще, чем хотелось бы. Невзрачные девушки в одночасье превращались в красавицу с картинки. Раньше Он закрывал глаза, считал до пяти, и наваждение проходило. Но потом Он сам решил его оставить. И оно действительно осталось.
Ни одна из девушек не просила быть с собой нежной. Он мог придушить, сжать, укусить. Даже ударить.
Особенно сильно, когда простая русоволосая сероглазая девушка вмиг становилась другой. В ушах начинало шуметь. И Он переставал себя контролировать.
В такие моменты там, в темноте комнаты, можно было позволить себе чуть больше. Прикоснуться к той святыне, которую некогда часами рассматривал под одинокой лампочкой в туалете. И если картинку так и не коснулся ни один шрам, потому что бумагу некогда мальчик складывал аккуратно, то это трогать было можно. И не только трогать.
После они стали с Ним разговаривать. Её голосом.
Они просили себя сломать. Сжать. Скомкать. И Он подчинялся.
Одна синеволосая глупая девушка возомнила что, наоборот, сможет подчинить Его себе. Но у неё ничего не вышло. Одним движением Он сбросил её с себя, вжал тело в кровать, и не отпускал, пока та не перестала дышать.
И в тот момент, когда Он смотрел на неё сверху вниз, то видел не её, а совершенно другую – девушку в чёрных колготках и белой рубашке. Не синие, а рыжие волосы веером лежали на подушке. Она не боялась. Смотрела на Него и молила:
«Ещё».
Она впивалась своими когтями в Его предплечья и одними губами говорила:
«Давай же».
Он давил сильнее, пока она тянула свои ладони к нему, чтобы притянуть к себе и впиться своими губами в Его. Её тело сотрясалось в конвульсиях. И, Он был уверен, что той было хорошо, как никогда. Чувствовал это своим телом. Как она сжимала Его. Как тяжело дышала. Как хотела только одного.
И Он сходил с ума от этих ощущений.
А после хватка ослабевала. Глаза теряли искру. И вот уже на Его кровати вновь лежала синеволосая девушка. Никакой мечты. Потому что Он дал ей то, чего она так хотела. И та пропадала.
Листок из того журнала до сих пор хранится где-то в ящиках Его квартиры.
10
– Ты знал, что это место раньше было священным? – Спрашивает Она.
Знал. Читал. Слышал.
Об этом рассказывают всем жителям. Местная легенда. Видимо, когда городу нечем гордиться, то горожане вспоминают про камень. Даже так – Камень.
Этот был огромным. Длиной метра три и весом явно несколько тонн. Исполин, дошедший до нас из древних времён. Единственное, что отличало его от других камней – это цвет. Он был синим. Когда Мужчина стал старше, то узнал, что причиной тому – мелкозернистый кварцевый биотитовый сланец, из которого состоял камень. Свет преломлялся от чешуек этого самого биотита и зёрен кварца, что и придавало ему такой необычный цвет. А так как камень лежал наполовину в воде, то влажный, в лучах солнца, он источал этот магический синий свет.
Но этого точно не знали древние. Они поклонялись ему. Устраивали здесь пляски. Пели песни и жгли костры. В местном музее есть целый отдел, посвящённый находкам близ камня. Обычно это ритуальные предметы: куклы, обереги, браслеты и даже ножи. К камню запрещалось прикасаться. Нельзя трогать святое. Только один день в году, на праздник, поселение собиралось и прикасалось к нему. Родители приводили детей, здоровые – немощных, а молодые – своих стариков. Говорят, что камень мог исцелить. Исполнить желание. Подарить счастливую жизнь.
Сотни сотен лет спустя каждый житель города отколол от камня кусочек, чтобы хранить этот оберег у себя дома. А камень, уменьшившийся в размерах, оградили, и сделали местной достопримечательностью. Теперь прикоснуться к нему можно было за сто рублей – ровно столько стоит билет в экопарк. С экскурсией дороже – двести. Ещё столько же за сувенир, маленький камешек, помещённый в амулет. Место поклонение древних теперь стоит как две чашки кофе.
– Раньше было священным, – отвечает Он, делая упор на первом слове.
Девушка кивает. «Раньше», шепчет она.
Такой камень не только у них. Не могло случить чуда, чтобы единственный в мире синий камень оказался в забытом богом ПГТ. Были и другие: Переславль-Залесский, Романово, Деревково, список наберётся приличный.
– Ты не забрал себе кусочек камня домой? – Спрашивает Она.
– Нет. Я даже не трогал его ни разу.
В такую жару на ней только белая рубашка. Она сидит на песке, уперевшись коленями. Её чёрные колготки намокли. Её белой рубашки касается только ветер. Её рыжие волосы неподвижно лежат на плечах.
И Она оборачивается.
Зелёные глаза. Тонкие губы. Аккуратный нос.
– Почему? – Спрашивает Она.
Он пожимает плечами. Опускает взгляд. Смотрит на свои ладони. И, наконец, говорит:
– Я знаю, что своим прикосновением порчу всё прекрасное.
Его ладони дрожат. Шум в ушах нарастает.
– Разве портишь? – Она улыбается. Поднимается с колен и подходит к нему, – может, прекрасному нравятся твои прикосновения?
Девушка улыбается.
Он, как прежде, считает до пяти.
Между цифрами «один» и «два» напоминает себе, что такого просто не может быть. Всё это нереально. Застывший город. Камень. Пляж. Девушка.
После «двух» Она касается его плеча. Тёплая ладонь скользит вверх, к щеке. Гладит трёхдневную щетину.
На «три» Она говорит, что всё это реально.
На «четыре» просит Его не бояться. Всё идёт так, как и должно. Камни были всегда. Как бомба замедленного действия. Чтобы однажды избавить мир от всех. Можно сказать, что это инструмент самой природы. Как рубанок, который снимает тонкий слой древесины и выравнивает поверхность. Не обязательно касаться камня. Часто камень сам касается человека. И дарит тому мечту. Как подарил каждому замершему на Его пути. Наверняка каждый из них погружён в свою дрёму. И теперь Его черёд. Он всегда думал, что в дверь постучат, что задержат на улице, что полицейские проведут арест прямо на работе. Но всё оказалось куда прозаичнее. На пляже около камня, который светился синим так ярко как никогда. Шум в ушах, наконец, затих.
На пять Он открывает глаза. Она стоит рядом с Ним. И будет стоять так целую вечность, пока вечность эта не закончится.
