Шамана сильно волновал вопрос: почему Иисус не оставил потомство? При всей своей добродетели и праведности. Ведь хорошие гены должны продолжаться, не так ли? Семейные ценности, жизнь каждого человека. Разве жизнь – не в продолжении рода? Умереть у всех на виду – поступок смелый, но умереть, не продолжив рода – серьёзное упущение. Быть может, именно поэтому христианский мир себя погубил?
Узкие вертикальные глаза внимательно меня изучали. Шаман помнил каждое сказанное мной слово, и легко приводил мои же аргументы против меня:
— Ты сам рассказывал о тьме средних веков, и что же, был этот новый христианский мир лучше, чем мир до христианства?
Я пытался объяснить, что, конечно же, нет, мир этот был не лучше, но то был всего лишь этап в истории человечества. Но потом то мир стал гуманнее. Шаман кивал головой – у островитян это означало несогласие. Гуманизм – это уже другие гены, не Иисуса. Пророк не оставил после себя потомство, и вот к чему это привело. Шаман разводил руками, показывая обстановку: покрытый снаружи и изнутри чум, очаг посередине, деревянная утварь. Он прекрасно понимал, что умели предки. Думал, что мы живём лучше, но провёл бы он недельку в бункере.
Каждая наша встреча превращалась в заумный спор об основах веры. А я, признаюсь, не имел инструкций как в таких спорах совладать с диким островитянином. Порой мне казалось, что шаман – и впрямь шаман и каким-то образом получает неведомую мне информацию. Уж очень быстро он изучил наш язык, освоился в политике, философии и религиоведении.
В очередной раз заплутав в собственной пропаганде, я сдался, и спросил о предстоящей жатве. Шаман охотно переключился на новую тему, засвистел остовитянскими словами: наш язык не знал, что такое «обрезки кислых головок» и «вскипячённая икра», в дословном переводе звучало глупо. Под стариковский свист я бочком выбрался из чума.
Лура дежурила снаружи, как водится, голая и с наветренной стороны. Необычно высокая для островитянки, длинноногая, все четыре груди налились, но не свисали. Лура томно протянула:
— Какой же хороший. Челюсть. Зубы крепкие. Плечи широкие. Ай ням-ням, облизала бы с ног для головы.
В носу засвербело от гормонов. Интересно, если бы не десять кордонов биологической защиты и чип, впаянный прямиком в гипоталамус, долго бы я продержался? Пару минут, от силы. Член шевельнулся в штанах, не от химии, а от мысли, что вообще-то я могу. Без особых последствий для репутации. Моё семя стерильно, как и должно быть у проповедника. Ничего не теряю, уволоку её в кусты, и все дела.
По телу прошёл разряд. Чип сделал своё дело, напомнил, предостерёг. Лура фыркнула и приняла еще более соблазнительную позу, раздвинула ноги.
Четыре клоаки, редкость для островитян. Возможно, случайная мутация. Но я, за год нахождения на Острове, в случайности не верю. Епископ предупреждал: они хотят генетического пика, для чего подсунут под тебя аномалию, в прямом смысле этого слова. Островитянам нужна новая кровь, они деградируют. Геном усыхает, истощается, плодит чудовищ. И чтобы перейти на новый уровень, или хоть немного спасти популяцию, им нужен представитель первых людей. И взять своё они могут разными способами.
Деревня уже давно спала. Я всмотрелся в темноту. Не исключено, что где-нибудь затаился охотник с ножом. Чик, и в распоряжении шамана – пара-тройка литров моей крови, из которой он выварит что ему нужно, подсадит в икру Луры, заморозит до следующего нереста. Но если бы они хотели – перерезали бы мне горло в любое из мгновений того года, что я провёл на Острове. Чип выпустил в кровь немного седативного, подтверждая – опасности нет, если таковой не считать назойливую Лиру. Она голосила в спину, что истекает желанием. Из ближайшего шатра в её сторону полетело полено. Я нырнул в свою землянку, и до утра слушал вой ненасытной самки.
Утром распинали вора. Казнь всегда предварялась гуляниями, и завывания Лиры показались мне песнью птички-невелички. Усталые трели затмил грохот барабанов, свист, детский смех и вопли преступника. Его пару раз протащили по тому, что можно было именовать улицами, оттяпали пару конечностей, и поволокли на холм. От старого, применяемого веками, способа казни островитяне отказались в один день, сразу после очередной, как мне показалось, бестолковой проповеди. Вместо того, чтобы кинуть вора, или клеветника, или слишком уродливого островитянина в заводь с мальками, островитяне соорудили из китовых костей подобие креста. Кривое и косое подобие. Вместо гвоздей использовали усики рыборака. Крул, местный дурачок, вороватый и всем надоевший, дёргался на костяном кресте неделю. Чему очень радовался епископ.
Во-первых, он решил, что аборигены и впрямь прониклись библейской историей. И велел мне читать им один и тот же отрывок из Писания. Во-вторых, начал строить планы о проведении богослужений, пока я не объяснил ему, на второй месяц ликования: мальки, как выяснилось, лучше растут от хорошенько провяленного на ветру и солнце мясе, крепко пропитанному гормонами боли и страдания. Каждого следующего негодяя, а таковые находились каждую неделю, приколачивали усиками к костям, на третий день промазывали глиной, для правильной ферментации, и в нужной кондиции, которую определял шаман, кидали в пруд, предварительно от глины очистив.
Разницу я заметил. Служка мой, малёк, едва доставал мне до колена, а на смену ему выдали служку побольше и поумнее. Мало того, сам же нёс икру – единственное, что я мог есть на Острове, и сам же её жарил, не забывая о специях. Предыдущий с трудом ботинки подавал, а этот научился готовить с десяток блюд из собственного помёта. И даже пару раз попытался со мной поговорить. Стоит ли упоминать, что с каждой новой казнью мальки в деревне становились всё крупнее и сообразительнее. Епископ, посетовав на дикость островитян, всё же признал: вера приходит через ритуал, и если они видят распятие именно так – почему бы и нет? Вкушение плоти пророка в прямом смысле. На всякий случай уточнил: насколько плоть добродетельна?
Я ответил, что островитяне вошли во вкус, обратили внимание на приплод. Но всё же сформировалась отдельная каста, которую, судя по всему, берегут для нас. Генетический пик, его не избежать. Шаман хитёр, под его чумом – пещера, выкопанная бесчисленными мальками, их шаману отдают сотнями, и никто не спрашивает, зачем нужна новая сотня. Умершего островитянина потрошат, и вынимают оба мозга, и шаман уносит два комка нервной ткани в свои катакомбы, лепит на стену, плетёт тонкие грибные нити. В его добротном, большом и богатом по местным меркам чуме, из земли торчит пучок белых корешков. На него перед каждым своим предсказанием шаман присаживается и присасывается клоакой, сразу становясь умнее на каждый из тех мозгов, что унёс в пещеру.
Епископ не верил, а я лишь пересказал местные предания, шутки и хохмы. Шамана любили ровно настолько, насколько и ненавидели. И задумывались – чего он так долго живёт? Обычный островитянин успевал увидеть две псевдозимы и одно гиперлето. Шаман жил и умирал пятьдесят раз, стало быть, сто циклов, плюс минус десять. Выглядел – неплохо. Умом располагал – побольше епископа. И где-то здесь я споткнулся, заметил за собой, что начал врать. Епископу. Смягчать островитянские традиции. Приукрашать собственные достижения. Трактовать нужным образом наши с шаманом разговоры.
Чип отключил до того, как выйти из чума. Привычно двинулся за толпой, хлопая в ладоши, притопывая и распевая куплеты торжественных песен. Мамочки деревни, радеющие за своих мальков, каждая – пузатая и бесконечно беременна, с плясками, тянулись к холму. На этот раз жертва была солидной: Толстяк Псю украл малька, самого крепкого и жирного из выводка. Он и раньше это делал, пожирая задохликов, так и пусть бы пожирал, но не такого же ценного экземпляра. Шаман, напутствуя хнычущего Толстяка, сообщил публике, что потребуется не меньше пятнадцати появлений солнца, то есть двух недель, чтобы Толстяк как нужно провялился.
Я транслировал происходящее непосредственно епископу. Крупным планом снял иглы, вбитые в грудь, живот и пах. Шаман знал, как прикончить собрата в необходимый срок. Ровно две недели, и Толстяк Псю издаст последний вдох. Его аккуратно снимут с креста, под завывания отнесут к пруду и скинут в месиво из мальков. Деревенские будут прыгать вокруг пруда, подбадривая каждый свой помёт. Через неделю из пруда выберутся первые мальки с ногами. Часть из них отбракуют, и они стану пищей, квашенной или вяленной.
Экзекуцию я наблюдал не первый раз. Сзади вилась Лира, слегка прикрытая сушёными водорослями. В деревне её недолюбливали женщины и обожали мужчины, и после нескольких публичных выволочек от банды матрон, Лира скрывала самые сочные части тела пучками морских растений. Нашёптывала:
— Какой же ты красивый. У меня свербит между ног. Я затрахаю тебя. Пойдём, чего пялиться на этого придурка.
Я повернулся к ней и осмотрел с кудрявой головы до босых ног, распираемую сексом. Для епископа запечатлел, чтобы он хоть на минуточку засомневался. От них ожидать добродетели? Принявших священный подвиг за удобный способ прикормки мальков?
Впервые епископ заговорил со мной в фоновом режиме. Я услышал его голос в области затылка. Неторопливый, спокойный, глубиной в шесть пар лёгких, столько епископ использовал для общения с провинившимися, об этом мы все знали с первого курса академии.
— Ты поддался отчаянию, и это нормально, — рокотал епископ, — островитяне – одни из многих. И мы не можем нарушать естественный ход вещей. Главное – они перенимают ритуалы, пусть и на свой лад. Это первый этап. Но дух их стал крепче, и тело, и из дохлого островитянина вылупится новый вид. Через христову веру…
Я пнул чип недовольной мыслью, что вот такие банальные проповеди я могу послушать на каждом первом стримминге, но чип не отозвался. Как и не отозвались руки, ноги, и ни одна мышцы ниже шеи. Сзади, в затылок впилась игла, прошла между позвонками, сразу под костью черепа, пробила чип, поплутав, воткнулась в гипоталамус. Запах шамана, а он стоял с подветренной стороны, прямо у меня за спиной, не активировал защиту. Лира отвлекла, шаман поддел на отравленную иглу.
Замолкли и чип, и епископ, и даже встроенные в далёком студенчестве кустарные системы безопасности. Я остался с островитянами один на один, и долго, может день, а может год, наблюдал за тем, как они меня разделывают. Причмокивая, истекая слюнями и прочими жидкостями, матроны, первые и вторые охотники, шаман и подшаманные, рыбаки, птицеловы, вдовы, и орды ходячих мальков, разных сборки и функций, толпились, выхватывая из рук шамана куски моего тела. Беспечные – поедали тут же, умные – несли в дом, чтобы выварить пару новых генов. Бульон из моего тела разойдётся по деревне. Да толку от этого никакого. И моё семя стерильно, и моя плоть. Шаман не скоро поймёт, что его надули, может лет через пятьсот. Жалко мне только Лиру. Отведав моей плоти, она, понурив голову, ушла в море.
— Мы с трудом договорились о твоей голове, — проговорили рядом. – Почему-то они посчитали, что в черепушке ничего ценного. – Хохотнули. – Ты смешно вращал глазами. Тот патч, который мы на пятом курсе установили, работает. Голова твоя должна была помереть минут через десять, а продержалась сутки.
Я сморщил лицо, и оно сморщилось. Моргнул, осмотрел палату. Язык распух и рассохся, выхрепел из себя:
— Аххр.
— Странно, что ты вообще умеешь говорить, — продолжил звонкий голос. А епископ радовался, пока что одной парой лёгких. – После целого года среди этих дикарей. В тебе осталась вера? Помнишь хоть строчку из Святого Писания? – Весёлость епископа не очень-то сочеталась со смыслом сказанного. – Миллион раз прочитаешь Отче Наш, посидишь пять лет на воде и хлебе, оправишься.
Помолчал. Что-то хлюпнуло, видимо, подключилась, вторая пара лёгких. Тембр стал сильнее, октавы – глубже и сочнее, епископ продолжил:
— Совет негодует, как обычно, предлагают сбросить на остров вирусную бомбу. Как дети малые, верно ведь? Там уже все наши вирусы сто раз переварили и удобрили пруд для мальков. Бро, — запретное слово епископ произнёс доверительно, со студенческой интонацией, будто они сидели в келье и в обнимку, с недопитым кувшином кровяного вина. – Бро, ты сделал всё правильно. Твою жертву запишут в БиблоКод, каждый ген, повлиявший на геном дикарей. Большая честь, разве что тебя предадут суду. Увы, этого не избежать. Сначала тебе отрежут…
Я слушал о своих перспективах, пытаясь овладеть губами и языком. Прокашлялся, сотрясаясь не сплетённым до конца телом. Где-то ниже левой почки что-то порвалось, на простыню прыснула кровь, засуетился медицинский робот.
— Что… будет.. с… ними…? – услышал я собственный хрип.
Епископ пропел третьей парой лёгких:
— Не с ними, а с людьми. Настоящими людьми, современными. Не стесняйся этого слова – люди. Хорошее слово. Люди, человеки, человечество.
Епископ голосил, заливался трелями, а я попытался подняться с кушетки. Чип оказался на месте, его, естественно, впаяли сразу по спасению моей иссушенной головы. Включились руки, я почувствовал пальцами фактуру простыни, мягкий матрас, приподнялся на локтях. Наноботы успели связать туловище на две трети. Ниже ребёр влажно блестели незаконченные внутренности, из них торчали множество трубок, уходящих под кушетку. Таз и ноги выглядели пока еще поделкой из тонких органических ниток. Я вдохнул, зернистый край лёгких, выступающих из-под остова грудной клетки, еще ненадёжного и прозрачного, расширился и опал. Вдохнул и выдохнул еще раз, осваивая межрёберные мышцы.
— А я, я-то человек? – Без хрипа и свиста смог проговорить я. Наконец-то удалось сфокусировать верхнюю и нижнюю пары глаз. Епископ, обвешенный мешками с дополнительными органами, гладкий откормленным хитином, благоухающий откалиброванными гормональными железами, идеальный политик, что уж там, оглядел меня тремя десятками фасетчатых глаз, улыбнулся первой улыбкой, из неё вылезла вторая, за ней третья, с мелкими, острыми зубчиками, и этот рот проговорил, четвёртым набором лёгких, особой вибрацией, от которой мой новый чип на секунду отключился:
— Нет уже людей, человеков и человечества, лет уж как сто тысяч отменили, когда точно – БиблоПедия не помнит. – Чип включился заново, а фасетчатый глаз епископа, крайний слева, подмигнул, древним кодом Морзе, зачем-то изученным в академии: — «Может из этих что-нибудь получится, мальки после тебя получились феноменальные». Я повалился обратно на подушку, руки устали, тело ниже рёбер чесалось наноорганической сборкой. Только сейчас, со значительным запозданием, на сетчатку стали поступать сообщения от тела: в районе таза формировалось две клоаки, парные, с исчерпывающим набором тестикул и яйцеклеток, с множеством трубочек, артерий и венок, сплетённых и связанных. Так бы и залечь на дно островной лагуны, выпустить из себя струю икринок и радоваться малькам. Епископ оборвал мои мечтания, оглушив пятой парой лёгких:
— Ты слишком долго общался с шаманом, он и он ведь прав, потомство – важная штука. Ты – человек, говори это всеми своими ртами, понял, иначе хана тебе? – Десять пар лёгких гаркнули на меня так, что наноботы, мастерящие тело, на микросекунду замерли.
