Конкурсы

В тридцать семь Лёлю начало колбасить. Вроде всё в жизни прекрасно – муж, ребёнок, любимая работа, признание коллег. Но… * Перед приходом мужа с работы она мыла полы. Руками, по старинке. Подол платья подоткнут, попа выше головы. И вот заходит любимый: — Что это ты тут развела? — Тебя не возбуждает? — Возбуждает, — напряженная пауза, – жалость к тебе. Швабры, что ли, нет? Жалость. Кто бы говорил. Ребёнку уже […]

Всё начинается с благословенного молчания. Откуда и знать об улицах, как они звучат сообразно возрасту человека? Едва ли понимаю и слышу, как меня увозят рождаться из Еврейского работного дома. Но вот мне полтора года. Мне снится серебряный голос Ларочки, живущей в этом же доме. Я влюблён в этот голос, так что дыхание перехватывает. По иронии судьбы много позже Ларочка выйдет замуж за палестинца. Да она и была меня много старше,

Низкое августовское солнце уже не печёт, а согревает, ласково и печально. Лето вот-вот закончится, но сожаления нет. Буду встречать осень, яркую и мудрую. Пять утра. Пёс лаем зовёт меня на прогулку, бедные соседи. Выходим в прохладу утра. Ни души. Бредём знакомым маршрутом, вокруг дома. Ральф тянет поводок, ему столько надо успеть – и понюхать собачьи метки, и на кота гавкнуть, и голубей разогнать. Серые дома, в лучах рассветного солнца, притихли

На улицу Гвардейскую, 15 почти каждый день приходили письма. Дом давно сгорел, пустырь зарос бурьяном. Все письма — от некой Лидии Васильевны, которая жила в соседнем городе. Почтальон складывал в стопку, а однажды не выдержал и вскрыл один конверт. «Здравствуй, мой дорогой Саша. Снова снилась твоя улыбка. Помнишь, как мы с тобой гуляли у реки? Я посадила сирень у подъезда — ты же любил её запах…» Письмо было датировано прошлым

Ночь нежила плечи фонарей и спины билбордов. Пётр, скользя мозаикой Кузнечного переулка, настукивал большими пальцами по экрану телефона. Сегодня он приехал в город, который подарил ему любовь. На углу с Марата он сделал селфи на фоне бара Horosho, и отправил Насте. Прополз служебный трамвай, волоча по отутюженной улице свой облезлый бок. В кармане завибрировало: «огонёк». — Апчхи! — Будь здоров, уважаемый! – послышалось из скверика слева. — Спасибо. – оправился

У Михи мозги, как у профессора. С детства изобретал всякое. Показал старый айфон, опутанный проводами и заявил: – Это когерентный усилитель отраженных импульсов звуковой энергии. Абракадабра какая-то. Я усмехнулся. Миха рассердился и сказал, что хочет поймать голос Пушкина. Мы отправились в дом-музей Василия Львовича Пушкина на Старой Басманной улице. Опрятный деревянный особняк мог хранить рикошеты исторических голосов. За скромным фасадом – три этажа. Осмотрели гостиную, столовую, кабинет хозяина, спустились в

Огоньки красивые! Одни как светлячки, другие как солнечные зайчики. На блестящих крышах, на гладком камне, за стеклом, на столбах. Одно слово – Город! Понравилось, но всё ещё боюсь. Шум, суета, запахи – то ли дело в лесу, в поле. Да хотя бы в деревне! Чужое тут всё. Но Карл настоял, и я согласилась перебраться. А он смелый! В этом гаме, с ужасными машинами – предложил вкусняшку, подмигнул. Что, и мне

Я иду по ночному городу и вслушиваюсь в улицы. Когда-то в лесах жили друиды, толковавшие звуки, которые шептали на ветру кроны деревьев верившим в них племенам и требовали кровавых жертв за это. Потом пришёл миссионер Патрик, впоследствии ставший святым за то, что разоблачил друидов, уличив их в том, что они несли не истину в массы, а несусветную ересь и дичь, и изгнавший их вместе со всеми ядовитыми гадами заодно. И

Рёв транспорта со временем превратился в тихий шёпот. Может, тому виной привычка не снимать вкладыши с громкой музыкой, или возрастное. Но и от шёпота хочется отдохнуть. Опираясь на трость, неторопливо бреду по тенистой аллее. — Лол, Марковна, ты чё ль? То-то и вижу издали огромные губищи. Надела очки. — Хэллоу, Элизабетишна. Неужто новую подтяжку сделала? — За какие? Я больше не бухгалтер, с числами и нейронка справляется. Теперь полы мою.

Пушинка умела убивать. Об этом не спорили. Работала чисто, брала дорого, вопросов не задавала. Её имя шептали в подворотнях, где крысы были жирнее кошек. Дождь. Фонарь мерцает. Место без камер и свидетелей. Макс бросился с кулаками. Пушинка скользнула под удар, врезала коленом в пах, вогнала нож в живот — ниже рёбер, чтобы не задеть кость. — Ты… меня… заколола, дура? — прохрипел он. Глупый вопрос. Смрад его дыхания — чеснок