Рассказ №.12 Клуб писателей

Количество знаков (строк): 19987

Я открыл глаза, на меня смотрят около пятидесяти человек. Прилично одеты, с просветленными лицами.

– Добро пожаловать! – Сказали мне почти хором.

Я зачем-то потер свою грудь. Спросил:

– Где я?

– Ты в нашем клубе. – Ответил мне улыбающийся человек, лет тридцати, который стоял ближе ко мне. Он представился: – Я Сойкин.

Мне протянули стакан воды. Я смочил горло. И продолжил всматриваться в эти лица. Гадал – кто же это такие? Людей было поистине много. Помещение, в котором мы находились, было просторным, уютным и напоминало какой-то английский паб, с коричневой мебелью и высоким потолком. У дальней стены была винтовая лестница, ведущая наверх. Слева барная стойка, позади меня дверь, на которой висела табличка  «закрыто».

Улыбчивый Сойкин сказал:

– Ты попаданец, ты попал к нам, сюда… и… возможно, навсегда.

– Что? – Я зажмурился, словно пытаясь проснуться. Открыл глаза, но счастливое лицо Сойкина не исчезло.

Почти все, по одному, поочередно, и крайне организованно подергали меня за ослабшую руку. Люди представлялись. Словом, познакомились. А потом разошлись по своим столам. Кто выпивал, кто читал газету. Какая-то парочка резалась в карты.

Позади Сойкина стоял самый старый, и, судя по манере себя держать, самый уважаемый здесь человек. Седая борода и волосы до плеч. На носу очки, лицо было доброе, а вот глаза с прищуром, словно выискивали везде подвох. Он один меня никак не поприветствовал.

Мне было дурно. Я попросил еще воды. Глотнул и опять спросил:

– Где я?

– Ты в литературном клубе, в клубе писателей. – Спокойным голосом отозвался Сойкин.

Бородач, тот, что стоял позади Сойкина, все буравил меня взглядом, потом дал задание Сойкину посвятить меня в курс дела. Когда он отошел, Сойкин шепотом пояснил:

– Это Марков, именитый писатель. Самый уважаемый тут. Это он написал романы «Река» и «Синий разрыв».

– А-а. – Мотнул я головой.

Сойкин продолжил объяснять:

– Ты попал в клуб писателей… Ты только не нервничай. Тебе скоро все станет понятно.

Я недопонимал и посмотрел на него искоса.

– А почему я должен нервничать?

– Мы, все, кто здесь есть, попали, как и ты. Поэтому мы уже знаем, как бывает, знаем, что испытывает человек на твоем месте. Поэтому я тебя заранее предупреждаю…

Я недоверчиво приподнял брови. Сойкин улыбнулся.

– Мы все попали сюда так же, как и ты, против своей воли. Никто ничего не помнит, не знает, так что поспокойней… ты такой не один. Мы все через это прошли. Все эти люди, вокруг нас, это писатели. – Сойкин провел рукой и сказал по слогам. – Видишь? Ты не вызываешь у них особого интереса, потому что сюда регулярно попадают очередные участники.

Я сделал вид, что внимательно слушаю. А сам подумал: – Давай, давай, неси чепуху. – И с важным видом спросил:

– Я участник? Участник в чем?

– А-а-а – Счастливо усмехнулся Сойкин, радуясь тому, что я начал въезжать в тему. Он охотливо забормотал. – Это как раз здесь самое интересное. Мы тут не просто так, у нас дилемма кое-какая. Пока мы ее не решим, мы не можем отсюда выбраться. – Он указал на стену, за барной стойкой – Видишь, там висит доска?

Я огляделся. Доска, на которой пишут меню и объявления, была там, куда указал Сойкин. На ней было что-то написано мелом. Сойкин пояснил:

– Там задание. Тот, кто нас тут собрал, дал одно задание. Всего одно, но, к сожалению, невыполнимое.

Во мне промелькнул интерес, я быстро спросил:

– Какое задание?

– Ты, конечно же, писатель? Сюда попадают только писатели.

– Да. – Я кивнул. А сам подумал – Ты обо мне все знаешь. Это какой-то розыгрыш, не иначе.

– Вот… – Продолжил Сойкин – Мы все здесь писатели. И место это – клуб писателей. Мы сюда попадаем неизвестно по какому принципу. Ничего не помним толком. Бац! И мы здесь. А выбраться отсюда никак. Одна дверь, и та закрыта. Как ни старались мы ее взломать, ничего не выходит. Рыть тоннели тоже бес толку. Так что, не выбраться отсюда.

Я понимающе, картинно моргнул, мол, понимаю. Глотнул воды и с нетерпением спросил:

– А задание-то какое?

– Каждый из нас должен создать  произведение. И когда будет написано лучшее, нас всех отпустят.

– Ха! – Я возликовал – И все? И что, никто из вас не написал что-либо достойное? Тот именитый драматург Марков, например.

Сойкин смутился:

– Тебе надо будет написать произведение.

– А ты? – Спросил я строгим голосом – Уже написал свое?

– Я? Давно уже. – Сойкин махнул рукой.

– Что? Не зашло?

– Да. – Скорбно вздохнул Сойкин – Каждый, из здесь присутствующих, писал свой рассказ. Но ни разу единогласно не было принято решение.

Мне это надоело, и я засмеялся. Сойкин удивленно на меня посмотрел.

– Хватит. – Отрезал я, не переставая улыбаться – Получше ничего придумать не могли?

– Что? – Сойкин хлопнул глазами.

– Разыгрываете? Да? В какой-то передаче я тебя видел. Ты актер, да? Как вы сделали, что я не помню ничего? А? Как я попал сюда? М-м-м… Подлили мне что-то? Ладно, где мои друзья? Выходите!!! Хорош! Можно заканчивать балаган. Придумали же – чтоб выйти на свободу, надо написать произведение! Чушь какая.

Мужики поглядывали на меня без интереса. Кто-то тихо ворчал. Из дальнего угла, где сидели картежники, послышалось – какой козырь? Я быстро кинул на них взгляд. И отметил: – Хорошие актеры… И, вообще, это какой-то очень странный розыгрыш.

Сойкин поджал губы и доброжелательно на меня поглядывал. Я встал и подошел к входной двери. Заперта. Прошел вдоль стойки, заглянул за нее. Походил среди столов. Один писатель мне посоветовал: – Не дури, не дури, парень. Все мы здесь гости.

Я закивал и зло улыбнулся.

-А лестница куда ведет? – Спросил я Сойкина – А вот эта дверь?

– Лестница на верх, там комнаты. А эта дверь в парк.

– В парк? – Обрадовался я. Вот она, свобода. А то удумали игры со мной играть.

Я открыл дверь и выскочил на улицу. Пять на пять, квадратный, асфальтированный участок, четырехметровый забор. Голубое небо без облаков, вполне настоящее. И только одно дерево, и одна лавочка – Вот это парк!

Сойкин вышел вслед за мной.

– Ну, когда ты сидишь безвылазно в одном здании, это кажется парком.

Я закивал головой.

– Секта, да, какая то?

– Успокойся. – Сказал мне Сойкин, пойдем я тебе кое-что покажу, чтоб развеять твои сомнения.

Я покорно пошел, но недоверия было во мне предостаточно.

– Садись.

Я сел. Сойкин сел напротив меня. Скомандовал: – Кофе!

Откуда ни возьмись, буквально из воздуха, появилась чашка с блюдцем.

– Сыр!

Появилась тарелка с тонко нарезанными кусочками сыра.

Я обомлел. Вытаращил глаза.

– Это… Что такое? А?

– Это клуб писателей. И все мы попаданцы, как и ты, просто оказались здесь раньше тебя и уже смирились с этой участью… Понял?

Он заново принялся рассказывать мне правила участия.

– Каждый писатель, попадая сюда, пишет свое произведение. На тему, написанную на доске. Звучит она так – Фиолетовые руки на эмалевой стене.

Я переспросил севшим голосом:

– Фиолетовые руки на эмалевой стене? – Сумасшедшими глазами я огляделся и заметил, что некоторые вещи появлялись из воздуха, я чувствовал, как шевелятся волосы на голове.

А Сойкин повторил тему произведения:

– Фиолетовые руки на эмалевой стене. И произведение должно понравиться всем. Пока такого, конечно же, не случалось, иначе мы бы все уже отправились домой.

Мы подошли к доске. Я еще раз прочел. Как сыщик, решил все проверить, потер линии, мел не стерся.

– Ничего, – Подумал я – Наверное, стойкой краской написали зачем-то… Вот, только зачем?

Немного подумав, я спросил:

– И почему же никто, из здесь присутствующих, не написал чего-то стоящего?

За Сойкина ответил интеллигентный старомодно одетый мужичок:

– Почему же не писали? Писали. Все здесь, более или менее, мастера. Просто некоторые не соглашаются с тем, что их произведения хуже, чем у кого-то. Поэтому единогласного решения до сих пор нет.

Я посмотрел на доску. Еще раз прочел тему и спросил интеллигентного мужика, будто он вызывал у меня больше доверия, чем Сойкин:

– Что за тема такая странная, фиолетовые руки на эмалевой стене?

Но тот только пожал плечами. Я посмотрел на Сойкина. Тот быстро ответил:

– Я тоже не знаю.

– Абракадабра какая-то! – Я пристал к интеллигенту. – Вы зачем меня дурачите? – Но я отпрянул от него, когда он заказал рюмку водки, и она возникла из воздуха.

Он потихоньку выпил и спокойно сказал:

– Если вы не верите, закажите себе что-нибудь. То, что мы никак не могли подготовить. И тогда все ваши сомнения развеются. И вы больше не будете думать, что тут какие-то шутки.

Я поводил глазами, размышляя, и забормотал: – Я хочу, хочу… – А сам думал, чтоб заказать такого, чтоб у них никак не оказалось. И почему-то сказал – Хочу тарелку пельменей. Точно! – Продублировал я – Хочу тарелку пельменей. – И добавил – С майонезом.

В этот же миг на столе завертелась тарелка, словно на скатерти самобранке. Сойкин поковырялся вилкой в тарелке, наколол одну пельмешку и деловито оправил ее себе в рот. К нам подошел Марков, неофициальный глава данного общества.

-Ну, молодой человек! – Отчеканил он важно – Освоились? Дурить больше не будете? Я специально попросил Сойкина, чтоб он в своей, мягкой, непринужденной манере, вам все объяснил.

Я помалкивал. Марков еще раз решил мне объяснить, наверное, физиономия моя выдавала мое замешательство:

– Мы все здесь как ты – случайно, кто нас здесь собрал, неизвестно. Задание вот здесь, на доске. Пишите рассказ, тема – фиолетовые руки на эмалевой стене. И, пожалуйста, не спрашивайте, что такое руки на эмалевой стене. Вам никто не ответит, никто не знает. И этот вопрос порядком всем осточертел… Пиши рассказ. Как будет готово, мы оценим. И если всем понравится, так написано на доске, мы все отправимся домой!

Сойкин раздобыл на стойке ключ. Повел меня по скрипучей лестнице на второй этаж. Вслед мне кто-то крикнул:

– Удачи! Вы уж постарайтесь, пишите вдумчиво.

Когда мы шли по длинному коридору, устеленному красным ковром, я сказал:

– Это похоже на отель.

Сойкин не отреагировал на мою сообразительность. Он открыл мою комнату.

– Отдохни немного. Хочешь, поспи. Писать тебя никто не торопит. Но, если затягивать будешь, вряд ли кто-то это одобрит.

Я угрюмо кивнул.

– Да, еда и что нужно, просто говори и это появится. За уборку не беспокойся. Убирается все само, и незаметно. Внизу есть библиотека, бильярдная, курить только в парке.

Сойкин ушел, не закрыв дверь. Я присел на краешек кровати и проговорил: – Я в литературной тюрьме…

Я повторял – Фиолетовые руки на эмалевой стене. Фиолетовые руки на эмалевой стене. Жаль, телефона нет, загуглить не получится.

Я прилег калачиком, накинул на себя одеяло. И так и уснул, повторяя – Фиолетовые руки…

Когда проснулся, осмотрелся. Что мы тут имеем? Небольшая, односпальная кровать, вместо окна большая картина с зеленым лугом и восходящим солнцем.

Я скривил лицо – для вдохновения самое то. Стол в углу, лампа над столом. Я включил свет, сел на венский стул. Про что же написать. Руки на стене… абракадабра какая-то, чехарда… Может, про инопланетян рассказик забацать: фиолетовые руки… у-у-у, жуть какая. Я нахмурился – а почему только руки? Где остальное тело? Это можно представить так – руки приведения из стены тянуться и душат! А герой весь рассказ будет думать, как с этим полтергейстом справиться… Да, лабуда какая-то… Так… – Я походил по комнате.

Так прошло несколько дней, за это время я умудрился написать несколько вариантов. Правда, они, на мой взгляд, не годились, поэтому я и переписывал вновь и вновь. Когда спускался вниз, меня все спрашивали – Ну, как дела? Я отвечал – В процессе.

К клубу писателей привык я быстро. Место, кстати, было неплохое. Люди, в целом, были доброжелательные, начитанные. Вот только довлела надо мной моя миссия. Я все ломал голову над этой абракадаброй – фиолетовые руки на эмалевой стене. И мерещились мне эти руки, словно звали. Это от перенапряжения, говорил я сам себе.

И вот, как-то раз, я решил – хватит. Торжественно спустился вниз, махая листками. Меня окружили. Честно сказать, такой публики у меня еще не бывало, я никогда не участвовал в конкурсах. Ведь я молодой писатель. И пишу совсем недолго.

Марков молчал, казалось, что его лицо отлито из бронзы. Такое оно было важное, могучесть мысли буквально играла на нем. Сойкин меня подбадривал – Давай, давай, не дрейфь.

Кто-то еще что-то говорил, а я так волновался, что уже почти ничего не слышал. Я протянул Сойкину рукопись.

– Может, ты?

– Нет! – Замотал он головою – Ты наваял, так что, давай сам.

Один писатель напомнил то, что каждый и так помнил:

– Если нравится, поднимайте руки вверх. И говорите – нравится. Пожалуйста, друзья, давайте хоть сегодня будем солидарны друг с другом.

Я прочитал с выражением и почти без запинок. Повисла тишина. Я вглядывался в лица. Не сразу разглядел разочарование.

– Не нравится. – Шепнул я сам себе – Не понравилось.

Только десяток людей подняли руки вверх. Чуть погодя, поднялось еще пять рук. Уральский, интеллигентный старомодно одетый писатель, с которым я разговаривал в день моего попадания сюда, заревел:

– Да поднимите вы руки!!! И мы отправимся домой. Разве вам не хочется?! У меня дети уже, наверное, старше меня.

Уральский, к слову сказать, был седой и лысоватый. Тут Марков нарушил безмолвие:

– Рассказ дерьмо. Я такое читал много раз. К тому же, фиолетовые руки на эмалевой стене никак не вяжутся с основной темой. Мне не нравится.

Уральский был вне себя.

– Ты просто не можешь признать ту мысль, что кто-то может писать лучше тебя. Просто не можешь признать!

– Да-а, не могу. И что тут такого? В чем смысл претензии  ко мне? Понравилось только двадцати из пятидесяти здесь присутствующих. Я тут не причем, дело не во мне. Рассказ сырой. Слабенький. Если мы фиктивно признаем его мнимую талантливость, то неизвестно как для нас это обернется. – Он кивнул на доску с заданием.

Расстроенный Уральский уселся за крайний стол. Из ниоткуда появилась вытянутая рюмка водки. Он ее быстро осушил, закинув голову. И немного пафосно, и, не без доли драматизма, занюхал это дело своим рукавом, потом рука так и осталась у лица писателя. Уральский  прятал слезы.

Я ощущал разочарованные взгляды на себе. Я даже захотел сказать – Простите.

Все расходились от меня, кто-то бросил:

– Когда будет следующий прибывший, неизвестно. Надежда опять угасла.

Так я и застрял среди писателей. Я создал то, что не понравилось. И здесь я теперь навсегда. Но ведь пока я пишу, – Говорил я себе перед сном – Я не сдамся. Я не сдамся, пока пишу!

Здесь была хорошая библиотека. Я читал книги каждый день. Читал и писал. Приносил свои зарисовки Сойкину, тот лишь кривился. Но я не сдавался. Я решил провести время с пользой. Я решил отточить свой талант. И я решил, что найду формулу успешного написания. Подберу ключи к сердцам и умам читателей.

За этим занятиям незаметно пролетали дни, недели, месяцы. Со временем, мои рассказы становились все лучше. Сойкин все меньше кривился. Даже хвалил.

Ко мне пришла мысль, я захотел написать рассказ на тему – руки на стене. Поговорил с писателями. Но меня закритиковали. Мне говорили, что так нечестно. И я понял, наверное, есть шанс.

Я читал, писал, много говорил о литературе, о жизни. Мне посчастливилось, я имел удовольствие разговаривать с величайшими, умнейшими людьми. Я много узнал от них, многому научился. Со многими даже подружился.

Я искал формулу успешного написания. И как-то, в один момент, вывел. Она была очень простая, не универсальная, подходящая лично для меня. И звучала она так – Не сдаваться! Работать и не сдаваться! Победитель если падает, то он встает, победитель падает и встает. Это я почерпнул из разговоров с писателями, читая их произведения. Побеждает не самый талантливый, а самый настойчивый. К тому же, у меня была цель – выбраться отсюда домой.

И как-то раз я прочел Сойкину очередной рассказ, тема рассказа была – руки на стене. Сойкин сидел, открыв рот. Я видел, что ему понравилось.

– Ну, как?

– Ну… – Начал он сдержано – Неплохо. Нормально, хорошо.

– Я хочу сделать вторую попытку. – Сказал я шепотом, немного наклонившись к нему.

– Так нельзя. – Ответил мне Сойкин так же, шепотом.

– А почему? Кто сказал? В правилах это не запрещено. – Тут, я неожиданно сам для себя, вскочил на стол и закричал – Я хочу сделать вторую попытку!

Началась острая полемика, споры. Марков был недовольнее других. В конечном итоге, каким-то чудом, мне разрешили прочесть, что я, собственно, поспешно сделал.

В этот раз лица были не такие, как в первый раз. Я видел, рассказ зашел. В нем я описал то, как я лично подхожу к созданию произведений. Около сорока рук поднялись вверх, почти все. Слышалось: – Хорошо, понравилось! Может, многие просто хотели домой.

Но Маркович и ближайшие его сотоварищи были неумолимы, их руки лежали на столах. Я хмурился, злился. Уральский мне сказал:

– Многие не хотят отсюда уходить. Дело уже не в гордости. Здесь кормят, наливают, мозги никто не компостирует. На картинах всегда зеленый луг и солнце.

– Я написал хороший рассказ. – Обижено сказал я.

– Да, хороший,  и я один из тех, кто поднял руку.

На следующий день на доске появилось послание: «Если вы не выберите лучшее, то все закончится. Торопитесь.»

Многие сказали, что это я в этом виноват, нельзя было писать еще один рассказ. Другие говорили, что это послание – благо, считали, что вскоре все благополучно окажутся дома, не успев моргнуть оком. Но нашлись и те, кто посчитал, что все закончится не очень хорошо. Я тоже винил себя, закралась мыслишка, что я прогневал неведанных устроителей и теперь они нас решили наказать.

Споры длились целый месяц, пока не появился новый человек. Все обступили его, как меня когда-то, рассказали ему о том, что тут за катавасия происходит. Он не верил, сначала смеялся, потом негодовал. Когда он немного успокоился, ближе к вечеру, ему объяснили все еще раз. Показали доску с правилами. Сказали, что надо написать. Сказали, на какую тему.

Он уединился. Поговаривали, что он впал в депрессию. Но на следующий день он уже был готов. Он был в хорошем расположении духа. Он влетел в зал, как скворец, как пушечное ядро, заряженное позитивом. Он был весел, он был счастлив и я подумал – Он творец!

Все обступили его, он залез на стул. В руках его всего один листок. Он начинает декламировать стихотворение. Недоумение на лицах.

– А что так можно было?

– Это нарушение правил! – Кричит Марков.

– Дайте закончить!

Он закачивает. Безмолвное молчание. Нарушает его опять Марков:

– Надо посовещаться. – Он обращается к поэту – Уйдите ненадолго наверх.

Кто-то говорит, что стихотворение не считается. Кому-то оно просто не понравилось. А кому наоборот, даже весьма, я был один из них. Марков сказал:

– Я признаю, что на доске не написано только проза, а сказано там создать произведение без конкретики… Но… Стих мне этот просто не понравился… Что это за слова – месяц при луне?

Я подошел ближе:

– Геннадий Николаевич, – Обратился я к нему по имени отчеству. Посмотрел ему в глаза – Хорошее стихотворение. Давайте проголосуем единогласно. Посмотрите на доску, там написано – скоро все закончится, торопитесь. Это же предостережение. В нем таиться угроза. Что за место, в котором мы находимся? Что с нами сейчас, где мы?

Марков потупил взгляд:

– Перед тем, как я попал сюда, я видел какую-то вспышку. Что-то мне подсказывает, со мной случилась беда. И если мы сейчас признаем стих этого парня единогласно хорошим, то что с нами станется? Где мы окажемся?

Писатели долго спорили. Позвали поэта. Он был весел, приятен.

– Вот, что мы решили. Ваше стихотворение, про фиолетовые руки и стену, единогласно считаем хорошим. Нам всем нравится!

В воздухе оказался лес рук.

Я очнулся. Перед глазами фиолетовые руки и белая стена. Санитарка моет пол, она в фиолетовых, резиновых перчатках на фоне кипельно-белой, бликующей облицованной плиткой, стене.

Я спросил:

– Вы здесь часто полы моете?

Она с гонором на меня посмотрела и бросила:

– Да, часто. А что мне еще делать, у меня смена до двух. Ой… Так ты это… Из комы… того… вышел… Господи, тебя же отключать сегодня хотели.

Санитарка убежала, наверное, за врачом. А я улыбнулся, это женщина показалась мне забавной.

Легко так я отметил про себя: – Из комы, значит, я вышел. Привиделось все, приснилось. Белая стена диссонировала с фиолетовыми перчатками, и у меня в подсознании всплыло стихотворение Брюсова – «Творчество». А потом и вовсе с ним встретился в бреду. Наверное, это был именно он.

Улыбка не сходила с моих губ. Прибегали врачи. Потом приехала жена, плакала от счастья, целовала меня. Оказывается, я попал в аварию, и долгое время был в коме.

Сейчас у меня все хорошо. Я абсолютно здоров. Но иногда, по ночам, во снах, я возвращаюсь в клуб писателей и продолжаю писать свой лучший рассказ.

(Просмотров за всё время: 36, просмотров сегодня: 1 )
Подписаться
Уведомить о
guest
3 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Lieutenant Desgrez

Читерство 🙂

Сейчас налетят, как сороки-вороны, литературные воробьи и чересчур четко зачирикают:
«Читерство! Чив-чив, читерство!»
Потом литературные воробьи будут драться за обещанные крошки.
Нельзя писать о том, как пишешь. Это негласный запрет, который, оказывается, полагается знать! Это читерство.

Нельзя писать о том, что по-настоящему волнует высокое собрание. Потому что это читерство.

Писать на объявленную тему конкурса? Фу! Не дай бог проговорить тему словом! Это фу как неприлично! Нет, надо так: как бы не думать о белой обезьяне, тогда ты о ней как бы и писал.  Когда же все хором как бы не думают о белой обезьяне, все ее ясно представляют, и она им чудится из каждого произведения. А кому не чудится намек на белую обезьяну, значит, тот вовсе без фантазии и вообще не наш человек: недостоин, плохо не думал о белой обезьяне.

А кто сказал, что это единственное негласное правило? Негласные правила изобретает, тот кто давно в тусовке и кого поддержит клака. Надо прислушиваться к мнению. Чьему? А надо чувствовать, к чьему мнению прислушиваться.

Кто написал о том, что волнует каждого, тот по определению читер. Кто написал правду, что король голый, что в литературных кругах все друг другу товарищи в стаях и друзья в клубках, в крайнем случае, ситуативные союзники по клаке, тот нарушитель корпоративной этики. Фу! Мы же не такие, по крайней мере, официально. Даже если у каждого по три мнения на двоих.

В триллерах часто в безоблачном начале сюжета кто-то пытается предупредить новичка: беги отсюда, пока не поздно! Кассандре никто не верит. Я верю.

Мне кажется, что выход в том, чтобы отказаться от борьбы. Умерить гордыню. Заняться своим делом. Автор, спасибо за рассказ-предупреждение! Я, пожалуй, им воспользуюсь.

0
Александр Михеев

Пригоршня самоцветов:

– Мы, все, кто здесь есть, попали, как и ты.

Я понимающе, картинно моргнул, мол, понимаю.

могучесть мысли буквально играла на нем…

… вытянутая рюмка водки.

рука так и осталась у лица писателя.

… я решил, что найду формулу успешного написания.

В этот раз лица были не такие, как в первый раз.

Он влетел в зал, как скворец, как пушечное ядро, заряженное позитивом.

Спасибо!

0
КолбаскО

Уважаемый Иван Шех, как правильно вы все написали! «Работать и не сдаваться!.. Побеждает не самый талантливый, а самый настойчивый». Поэтому я настойчиво пишу свои рассказы. И присланный на этот конкурс рассказ про цветы получился уже очень хорошим. Только всякие Маркины не хотят этого признавать из-за зависти. Иван, я надеюсь, что вы оцените его по достоинству. Не Маркина, конечно, а рассказ «Пока цветут цветы, жизнь наша не кончается». Буду ждать вашего мнения, как соловей лета.

А вот вижу, что Маркины и вас поклевали. Держитесь! Вот вам моя ладошка.)))

0
Лао-1Лао-1
Лао-1
логотип
Рекомендуем

Как заработать на сайте?

3
0
Напишите комментарийx
()
x
Пролистать наверх