Минивэн тронулся, и дед помахал внукам на прощание.  Через минуту машина скрылась за холмом, и он остался на крыльце своего старого дома в полном одиночестве.

Он еще немного постоял на пороге, прислушиваясь к завываниям ветра и ожидая, не вернутся ли за чем-нибудь внуки. Эти растяпы вечно что-нибудь забудут. Но нет. Звук мотора давно скрылся и тишину улицы нарушал лишь ветер срывающий первые листья с деревьев. Листья сыплются, внуки уезжают — все говорило о том, что лето подошло к концу. Дед тяжело вздохнул и, ступая по скрипучим половицам, с неохотой вошел в дом.

Первые дни всегда тяжело даются. Грусть и одиночество подкрадываются из тени подсознания и норовят накинуться в любой удобный момент. Дед уже много раз проходил через это и делал все возможное, чтобы не поддаться отчаянию.

Он заварил себе вкусный чай с мелиссой и устроился у окна с видом на двор. Скользя взглядом по предметам, он мысленно отмечал, что надо сделать в ближайшие дни. Убрать стог сена в сарай, выкопать овощи, побелить деревья. Блуждающий взгляд остановился на старых качелях. Они одиноко покачивались на ветру. Что-то тоскливое заскребло у деда в душе. Он почувствовал к качелям нечто близкое, нежное, родное. Ему так стало их жаль, что он вышел во двор.

— Совсем вас позабыли мои хорошие… – прошептал он, гладя опору качелей и невольно отождествляя себя с ними.

Дед провел ладонью по шероховатому дереву сиденья. Неровности на дощечке приятно ласкали пальцы. Качели предназначались для двоих, и дед, сев с краю и сняв тапочки, закинул ноги на другую половину качелей. Петли жалобно заскрипели, а металлический поручень  с выцветшей краской нежно обжег ступни прохладой.

«Хорошо то как… Почему я перестал здесь сидеть? Ах, да…» Со смертью жены все хозяйство легло на его плечи и свободного времени совсем не осталось. «А внуки? Разве качелями их удивишь? Сидят целыми днями в телефонах и ничего им неинтересно…»

Легонько покачиваясь, дед стал вспоминать промелькнувшую искоркой жизнь. Как он вместе с отцом строил этот дом. Как устанавливали качели. Как целыми днями катал Верку на них, а в один прекрасный день прямо на этой же дощечке признался ей в любви. Он хорошо помнил, как она радостно захлопала в ладоши, и не придержи он ее, точно бы слетела с качелей на землю.

Дед вдруг встрепенулся, вспомнив что-то еще. Он встал на колени рядом с дощечкой и стал внимательно ее разглядывать. Наконец он нашел, что искал. Словно старый шрам, на дощечке осталась еле заметная надпись: «С+В». Что означало: «Степан и Вера навсегда».

Глаза деда увлажнились.

— Рано ты оставила меня одного! – в сердцах воскликнул он.

Дед вытер глаза тыльной стороной ладони, поднялся на все еще крепкие ноги и решительной походкой направился в сарай. Вернулся со шпателем, краской, смазкой, ножом и лаком. Весь день он трудился.

Когда солнце уходило за горизонт, дед отошел на несколько метров и, смахнув пот со лба, удовлетворенно полюбовался на свою работу. Качели дышали новой жизнью. Опорные столбы и поручни сверкали свежестью в закатных лучах, а на покрытой лаком дощечке теперь отчетливо виднелось: «С+В».

«Мы живы, пока о нас жива память» — вспомнил он последние слова жены, и легкая улыбка коснулась его губ.