Йовилль

Давным-давно, когда люди ещё и не помышляли о полётах над облаками, на островах, что сейчас зовутся Северными, жили два племени. Жители гор прокладывали туннели, добывали самоцветы и руду. Они слыли великими мастерами кузнечного дела, знали секреты выплавки и закалки оружия и создавали непревзойдённые по красоте украшения. Племя долины растило хлеб, занималось рыболовством и разводило скот. Многие из них разбирались в целебных травах, умели заговаривать раны, но лишь некоторые творили настоящую волшбу. Славились жители долины своими изобретениями, хитроумными вещицами из дерева, а также дивной посудой из глины.

Долгие годы оба племени жили мирно бок о бок. Десятки купеческих караванов ровняло колёсами дороги, увозя железо и шерсть к подножию гор, и доставляя многие пуды ржи и телеги, гружённые лесом, вверх. Не было меж горцев и их соседей ни дрязг, ни столкновений. Но каждое племя ревностно хранило свои секреты, в тайне надеясь однажды обрести ещё большие знания и силу, и стать властителями всех островов.

Но однажды пришла большая беда – страшная засуха. За полгода не выпало на северные земли ни одной капли дождя. Обмелели реки и озёра долины. Погибла рыба, и нечем стало поить стада. Пожухла трава, обратились хлеба в бесполезную солому. Даже деревья до срока начали сбрасывать листву и хиреть. Десятками резали люди овец, пока оставшиеся дохли на глазах. Худо пришлось и горцам. Да только даже в самое суровое время не оставила их гора-матушка: с её убелённой снегом вершины по-прежнему спускались слезами животворные ручейки. Поблекли цветастые луга, но питавшие их воды надёжно спрятались под камни, продолжая омывать корни самых упрямых растений. Издревле горцы били диких хищных зверей и шили из их шкур одежды. И как пришла в их дома беда, вспомнили они о заветах отцов, взяли в руки луки и отправились на охоту. Недаром среди них ходила присказка: «Где муж горы выживет, брат степи переживёт, сын леса не сдюжит».

Вслед за засухой наступил мор. Покуда горцы худели, племя долины редело. Сначала, как это было принято, тела хоронили в землю, но та стала твёрже скалы гранитной, а сил рыть могилы уже не осталось. И тогда потянулся над долиной дым, поднимаясь все выше, закрывая безжалостный Глаз Птицы. Всё провоняло смрадом и горечью утраты. Жаркие как дни, ночи пылали десятками костров, и небеса сотрясались от плача вдов, потерявших мужей, и родителей, что пережили своих детей.

– Не могу я так больше, – заявил однажды Тровиль, отставляя поутру стакан с кислым молоком. Лишь оно да вяленое мясо теперь осталось у жителей долины в качестве пропитания. – Отправлюсь в горы. Возьму с собой всех коз, что у нас остались, поищу там зелёной травы.

Человек он был решительный. Сказал – сделал. Взял с собой бурдюк да котомку и ушёл со своим маленьким стадом. День его не было, и два его не было, а там и месяц минул.

 Забеспокоилась жена Тровиля, стала просить старшего сына:

– Сынок мой родимый, вот тебе голова сыра да бутыль кваса, возьми их и иди в горы. Найди отца своего.

Так и поступил старший сын. Уходя из дому, наказал он братьям и матушке:

– Если воротится отец прежде меня, пришлите весточку с моим ручным голубем. Он умеет ворковать на разные голоса, я всегда его пойму.

Но неделя прошла, а от Тровиля ни слуху, ни духу слышно не было. А на восьмой день возвратился старший сын. Печально опустился он лавку и сказал:

– Не нашёл я матушка, ни отца нашего, ни следов стада.

Тогда отвечал средний сын:

– Отправлюсь тогда я в путь. Может, мне повезёт больше. Ежели без меня вернётся отец, пришлите весточку с моим ручным щеглом. Он умеет щебетать разные мелодии, я пойму, что он мне пропоёт.

И, взяв последнюю краюху хлеба да бутылку кваса, отправился на поиски отца. Неделя прошла, и вторая минула, но на пятнадцатый день вернулся средний сын. Опустился тяжело он на лавку и промолвил:

– Не нашёл я отца нашего, но нашёл следы стада. Привели они меня в одно горное селение. Постучался я в ближайший дом, но не открыли мне. Постучался во второй, но там хозяева оказались не более дружелюбны. Тогда, уже теряя надежду, постучался я в третий дом. Отворил мне седой горец дверь, пригласил передохнуть. Долго я бродил, с непривычки устал настолько, что не смог идти дальше, не подкрепив сил. Вынесла жена горца мне свежего молока и мясную похлёбку. Ох, матушка, давненько я не ел такой похлёбки и не пил такого жирного молока!

– Но откуда у горцев такие яства? – удивилась мать.

– Попытался я расспросить их, но тут хозяин встал с места и закричал, чтобы я убирался. «Мы всех путников привечаем, да не каждый путник суёт нос в наши дела. Коли ты поел, так собирайся и уходи. На дворе ещё день, успеешь найти приют до ночи. Но в нашем доме остаться не смей». Что мне оставалось? Он так угрожающе смотрел, а у меня с собой ни пращи, ни кинжала. Решил я уйти подобру-поздорову.

– Эх, не нравится мне это, – вздохнул младший из сыновей. – Разреши-ка мне, матушка, отправиться в то село и все самому выяснить. Ты же знаешь, нет никого лучше меня в игре в прятки. Проникну туда, никто и не заметит. Вряд ли отец вернётся раньше меня, но я возьму с собой своего ручного ворона. Он может говорить по-человечьи, вы всегда поймёте, что со мной произошло.

– Не ходи, – запретила мать. – Боюсь, уж нет вашего отца в живых. И скота нашего нет. Оставайся лучше дома. Уж как-нибудь попытаемся протянуть до зимы.

Но не послушался младший сын. Тайком, без всего, с одним ручным вороном в плетёной клетке, выскользнул он вечером из дома.

Долго шёл он пустыми полями, долго пробирался сквозь дремучие леса, но вскоре достиг подошвы горы. Голодно ему было, но обученный ворон отыскивал для хозяина съедобные семена и орешки. Страшно ему было, но чернокрылый товарищ подбадривал: «Всё хорошо, всё хорошо! Не бойся, не бойся!»

Так прошла неделя, и вторая закончилась. Наконец, младший сын Тровиля, добрался до того села, о котором рассказывал средний из братьев. Не стал он стучать ни в первый с краю дом, ни во второй, а попросился сразу на ночлег в третий. Дверь ему открыл седой горец. С подозрением посмотрел он на пришельца, но широкая улыбка юноши и взор его приветливый растопили суровое сердце. Да только едва сын Тровиля переступил порог, как из его сумы раздался странный звук:

– Что это у тебя за спиной?

– Мой ручной ворон. Я всегда беру его с собой, когда ухожу далеко от дома.

– Не люблю птиц, – проворчал горец. – Оставь суму за порогом, если хочешь остаться тут на ночь.

– Делать нечего, – не стал спорить гость.

Отошёл он подальше от дома, достал из сумы клетку, а из клетки своего друга-ворона и зашептал так, чтобы не слышал хозяин:

– Лети, ворон, во все четыре стороны. Найди отца моего, не важно, жив он или в землю зарыт. А как найдёшь, возвращайся тот же час к матушке и братьям, расскажи им всё, что увидел и услышал.

Наклонил ворон голову, посмотрел на хозяина умным тёмным глазом и бесшумно взлетел ввысь. Теперь юноша мог пересечь порог чужого дома, не опасаясь, что его выгонят. Жена горца подала ему миску похлёбки, в которой плавали кусочки мяса. Удивился младший сын Тровиля: неужто оно каждый день такое едят? Но вызнавать напрямую не стал. Вместо этого принялся он нахваливать стряпню:

– Ох, вкусна! Ох, вкусна! А трав-то сколько, а кореньев! Не пойму никак из-за этого, какое же это мясо? Дикого барана? Косули? Нет-нет, точно кролика. Это ведь кролик, да, хозяюшка?

– Козлятина, – не удержалась, вымолвила польщённая стряпуха. – Нынче муж мой зарезал нашего единственного козла.

– Надо же… я всегда думал, что козлятина вонючая. Но вы так смогли приготовить, что и не догадаешься. Хорошо! Но много, боюсь, как бы плохо не стало. Нет ли у вас чего-нибудь запить?

Щедрая женщина плеснула гостю молока. А тот опять завёл прежнюю песню:

– Не пил я ещё такого прелестного молока. Хорошая у вас ослица!

– Что за невежда! – в сердцах бросил горец. – Совсем козье молоко от ослиного отличить не может. Где ты рос парень, в какой глуши?

– Я рос там, где люди не обманывают других людей, – словно бы в шутку ответил гость.  – Но мест таких вы ни на одной карте не найдёте. Спасибо вам обоим за гостеприимство, да пора мне и честь знать.

– Куда же ты? – не поняла жена горца. – Солнце уж зашло, скоро звёзды покажутся. У нас в горах по ночам холодно, переночуй, а утром снова отправишься в дальнейший путь. Мы люди не бедные, у нас есть три сына да все помогают, чем могут своим старикам-родителям. Уж тюфяк да одеяло дадим тебе, не обидим.

Но юноша гнул своё:

– Некогда мне рассиживаться. Должен я утром завтрашним встретиться со своими пятнадцатью братьями. Каждый из нас сызмальства, что ветерок, свободен. Каждый по своим дорогам ходит, собирает всякие редкости, да записывает разные поучительные истории. Раз в году мы все собираемся в одном месте и обмениваемся тем, что успели выучить и узнать в своих путешествиях. Опоздать мне никак нельзя.

– Вот странный человек! – хлопнув по колену, рассмеялся горец. – Говоришь, что много где побывал, а сам ни в мясе, ни в молоке не смыслишь. Обувь твоя совсем не крепкая, а сума совсем тощая. Наверное, ни верёвки, ни топора не носишь. Как же так можно по дорогам-то скитаться?

– Ай, да зачем мне верёвка? Знаю я слова заветные, которые могут крепче любой пеньки связывать. Да и топор без надобности. Умею я такие цветы находить, от прикосновения которых деревья сами собой на щепки распадаются. А что до обуви, так я большую часть времени и ступнями земли-то не касаюсь. Могу подошвы смазать особой мазью и лететь, куда заблагорассудится.

– Вот оно как! – вскричали горец и его жена. А юноша продолжал хвалиться:

– Всё в моей книжке подробно указано. Не поверите, сколько чудесного на свете есть. И если не сидеть на одном месте, а как мы с братьями, везде собирать эти чудеса, то можно стать самыми могущественными на земле. Но вы, добрые люди, не подумайте, мы такой цели вовсе не преследуем. Нам хватает широкой тропы впереди да ясного неба над головой. Ну, а если кто подобно вам, хозяева дорогие, накормит да даст отдохнуть, большего счастья и не сыскать!

С этими словами гость широко зевнул.

– Видишь? – обратил его внимание горец. – Не ходи никуда, оставайся у нас. Часок-другой вздремни. Не думаю, что твои братья без тебя разбредутся. Моя жена потом тебя разбудит, а я подскажу, как лучше до заветного места добраться.

– Правда? – сделал вид гость, что задумался над предложением. – Добро. Уж пару часов я себе могу позволить. Но как только Глаз Птицы коснётся того пика, я немедленно вас покину.

Довольные таким ответом, старик и старуха проводили юношу в сарай, что стоял неподалёку. Женщина постелила гостю прямо там постель и, подождав, пока тот заснёт, вернулась в дом. А муж её тем временем сидел и курил перед очагом трубку.

– Дурень, – накинулась на него супруга.– Не надо было ему про молоко говорить! Хоть он и кажется глупым, а сообразил, что козлы не доятся! Эх, не надо было то стадо приводить. Сколько лет с одной кобылицей жили и ничего. А ты заладил: ничейные, а значит – наши! Были мы спокойны, ничего не боялись, а сейчас я от любого стука подскакиваю. Вдруг придёт настоящий владелец?

– Не придёт, – прошептал под нос горец.

– Чего говоришь? – не расслышала его жена.

– Говорю, видел я его останки. Похоже, упал он с обрыва, голову себе разбил. Приволок я их поближе к селению да закопал под одинокой сосной. Нехорошо это – труп на растерзание волкам да на поклёв стервятникам оставлять, – признался старик.

Весь вечер стоял младший сын Тровиля у окна и наблюдал за горцем и его женой. А те ни разу не завели разговора о книге с чудесами, якобы гостем собранными. Старуха убрала со стола и села прясть. Её муж мастерил рукоять для ножа. Ни она, ни он даже взгляд единый не бросили на оставленную пришельцем суму. Понял юноша, что погиб его отец случайно, а седовласого горца простил за то, что увёл их коз. Ровно через два часа пришла старуха будить гостя своего, а того уже и след простыл.

Отправился сын Тровиля в обратный путь. Да только как бы быстро не шагал он, как бы не стремился попасть домой, а крылья его друга ворона были проворнее. И, прежде чем истекла третья неделя, прилетела птица чёрная в родное поселение. Села она на высохшее от корней до самой макушки дерево, клюнула последний оставшийся листок и хрипло закаркала:

– Выходите братья! Отец наш лежит в чужой земле. В черепе его зияет дыра.  Выходи матушка! Увёл седой человек наш скот! Не видать больше ни отца нашего, ни коз наших! Горцы свели, горцы закопали!

Услышали это старший и средний сыновья Тровиля. Бросились они к соседям, стали кликать всех:

– Отца нашего подло обокрали и убили!

Собирались всем селением на совет, кричали и плакали:

– И так эти горцы лучше нашего живут! Пока мы пухнем с голоду, они набивают желудки дармовой козлятиной! Пока мы придаём огню тела наших детей и стариков, они пляшут на наших останках! Не позволим!

Выходили жители долины из домов. Хватали они, кто что может. Кто вилы, кто мотыги, кто грабли. А у кого и того не находилось, обходились длинными палками. Весть о том, что натворили горцы, быстроногой кобылицей пронеслась по ближайшим селениям, и понёсся над пустошами клич: отомстим! Истощённые и больные, собирались мужчины в отряды, и крепли их тела от гнева. Перестали плакать женщины, теперь глаза их были наполнены не слезами, но решительностью. Ненависть одного стала призывам для сотен: «Утешимся их болью», «воздадим за преступление», «перебьём до единого».

Минула третья неделя, и на двадцать второй день вернулся младший сын Тровиля. Вбежал он в сени, кинулся на лавку:

– Что же вы наделали?! – закричал.

Но было уже поздно. Как бы не молил, как бы не заклинал юноша остановиться, не ходить в горы, его никто не слушал. Поймал он своего ручного ворона и свернул ему шею. А после схватил серп, что висел всегда на крюке позади дома, да и перерезал себе горло.

***

И пересохшие русла рек наполнились кровью. И поселилась в вымерших лесах людская ярость. Сначала напали жители долины, потом вниз спустились обозлённые горцы. Не было ни конца, ни краю творившейся жестокости. Чем твёрже и острее ковали горцы свои мечи, тем хитроумнее и убийственнее становилось метательное оружие равнинников. Знали горцы тропы тайные, знали ущелья свои глубокие, тяжело было их противникам. Да только на стороне жителей долины воевали колдуны могучие, оттого и не было ни у тех, ни у других преимущества.

Племена превратились в княжества, а те стали двумя королевствами. Сменялись поколения, но ни одна сторона не уступала второй. Никто уже не помнил, из-за чего всё началось. Да и никому до того не было уж дела. Не желали люди уже мести, а желали власти.

И вот в одну ветреную ночь, холодную ночь, в семье горцев появился на свет тот, кто по силе своей мог превзойти любого колдуна. Ему не страшны были ни проклятия, ни заговоры. Словно снег,  имел он волосы, и тёмные, как грозовое небо, глаза. Звали того великого человека Гайселль. Не носил он ни усов, ни бороды. Никогда не имел он женщины, не брал в руки серебра и не вкушал вина. С ранних лет посвятил он себя изучению древних трактатов, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, полностью отрешился от мира.

Не ведомо, где пропадал Гайселль и чем занят был. Одни уверяли, что поднялся он на самый пик Фиастры – священной горы. Другие говорили, будто переплыл в одиночку море и отправился в земли, лежащие севернее всех обитаемых островов. Девять лет никто его не видал, никто не слыхал, а на десятый год вернулся Гайселль в родную деревню. Волосы его отрасли и волочились белым шлейфом, тело его было одето в странную броню. А ещё Гайселль принёс нечто, о чём и вовсе не было представления – простую деревянную дудочку.

Много мастеров жило в то время, много искусников, да не находилось прежде ни одного музыканта. Не ведомы были людям ноты, не услаждали они слух свой музыкой. 

И решили горцы, что Гайселль овладел магией чёрной, недозволенной. Сговорился не то с демонами, не то с самим богом подземным. Думали они, что он с помощью своей дудочки может околдовать любого. Едва заслышав её, закрывали горцы уши и бежали прочь. Но находились и те, напротив, по пятам за ним ходил да понять пытался, в чём секрет дудочки.

Весть об отшельнике, владеющем особым даром рождать из куска дерева волшебные звуки, добралась вскоре до самого властителя гор. Приказал он своим верным слугам привести Гайселля. И те в точности исполнили приказ господина. Придя к дому горца, стали они требовать, чтобы тот к ним вышел по доброй воле, иначе его силой вытащат и доставят во дворец. Но когда Гайселль показался на пороге, слуги направили на него свои мечи и потребовали отдать им дудочку.

«Никто не имеет права владеть тем, чего нет у короля!» – заявили они.

«Тогда пусть король сам переплывёт море и пересечёт ледяную пустыню, пусть поднимется на самую вершину священной горы и спустится в царство подземных тварей! И тогда обретёт он, как и я обрёл, неведанную силу, что зовётся музыкой!» – Так отвечал Гайселль. Тогда один из слуг бросился на него и хотел зарезать на месте, но пригрозил беловолосый: «Убьёте меня, и дар мой пропадёт вместе со мной. Я сам пойду к королю и сам научу его всему, что знаю».

Слугам ничего не оставалось делать. Проводили они с почётом отшельника во дворец, словно особу царственную. Босой, в одежде своей нищенской выглядел Гайселль величественнее иных дворян. Белым плащом струились волосы его, прямая спина не согнулась под взглядами злыми, лишь глаза горели, будто две лучины пламенем ярким. Не испугался он горного властителя. У самого подножия трона встал, да взгляда не опустил.

 «Будешь ли ты также смел, когда я прикажу заковать тебя в цепи?» –  с негодованием спросил король.

«Даже если скуёте мне руки, у меня останется воля. Даже если наденете на ноги кандалы, я смогу убежать в свои воспоминания», – отвечал Гайселль.

«А если я прикажу отрубить тебе голову?» – продолжал испытывать его властитель гор.

«Рубите. Только, думаю, вам того не надобно, – пожал плечами в ответ музыкант. – Девять зим не перекинулся я не с одним смертным и словом и на десятый услышал, как поют травы. Девять вёсен не спал я под крышей дома, и на десятый узрел, как танцует ветер. Девять лет не разводил я огня, и на десятый ощутил жизнь в древесине заточённую. Даровал мне клён столетний свою ветвь. И травы научили меня, как сделать дудочку, а ветер показал, как правильно наполнять её своим дыханием. Сомневаюсь, что вы, ваше величество, сможете так прожить хоть одну смену луны. Не хватит у вас на то ни терпения, ни желания»

«Ах ты, никчёмный человек! Думаешь, ты один терпел лишения? Пока ты девять лет слушал травы, твои соплеменники проливали кровь. Пока ты разучивал движения ветра, твои соседи бились в жестоких битвах. Пока ты болтал с деревьями, твои родные познавали язык смерти. И не тебе решать, хватит у меня терпения или нет! Мне не нужно лишать себя общения с людьми, мёрзнуть и голодать, чтобы овладеть твоим искусством. Я – властитель гор, я – твой властитель. И ты, хочешь того или нет, но научишь меня своей музыке»

Отвели Гайселля в роскошные покои. Прелестные девушки омыли музыканта и натёрли дорогими маслами его кожу. Спал он на пуховой перине, вкушал самые изысканные блюда, но когда призвал Гайселля к себе король, ответил: «Не буду я учить вас».

Тогда повелел властитель гор запереть наглеца в темнице. Ничего, кроме чёрствого хлеба да воды холодной не давали пленнику. Спать ему пришлось на соломе, брошенной в угол камеры. Но когда привели Гайселля к королю, тот снова ответил: «Нет у меня желания учить вас».

Тогда бросили гордеца в колодец настолько глубокий и узкий, что свет дна не достигал, а пленник лечь не мог. Ни пищи, ни воды не давали несчастному, так что ему приходилось слизывать влагу со стенок своего узилища да питаться обитающими в колодце земляными червями. Но когда притащили его к королю, он прошептал: «А всё же учить вас не стану».

Разозлился король: «Раз я не смогу управлять дудочкой, так и ты больше не сможешь играть на ней!» Приказал он отрезать Гайселлю указательные пальцы. Но не прошло и часа, как из колодца донеслись звуки замечательной мелодии. Ещё пуще взбесился властелин гор. Вытащили беловолосого на поверхность и отрезали ему оба средних пальца. Но не прошло и дня, как из колодца снова послышалась мелодия, красивее прежней. Тогда король сам лично взял топор и отрубил Гайселлю оставшиеся пальцы, а упрямого горца приказал держать в колодце до самой смерти его. А чтобы Гайселль не отправился в мир иной до срока, ему каждый в полдень спускали корзину с едой и водой. Однако, что бы в неё не положили, корзина каждый раз возвращалась нетронутой. 

Год прошёл, но не донеслось из колодца ни звука. И второй в тишине прошёл. Но вот, спустя три года мимо колодца проходила служанка и услышала мелодию такой красоты, что застыла, подобно статуе. И пока последняя нота не растаяла в воздухе, не смогла она сойти с места, а после сразу бросилась к властелину гор с рассказом.

Когда ослабевшего Гайселля вытянули наверх, он был слеп и настолько худ, что свет просачивался сквозь его кости. Прекрасные волосы музыканта стали коричневыми от грязи и так перепутались, что мужчину пришлось остричь на лысо. Руки и ноги Гайселля были покрыты язвами, а одежда давно превратилась в отвратительные лохмотья. Но как только к бескровным губам страдальца поднесли дудочку, из неё тут же полилась настолько нежная музыка, что даже суровый властитель гор заплакал. Повелел он немедля вызвать лучших лекарей для Гайселля, и лучших кузнецов, чтобы сковали они ему новые пальцы из серебра чистого. После чего обратился к пленнику: «Много чудес я видел на свете, но такое подвластно лишь божествам! Не буду я тебя просить ни о чём, но великую честь окажешь, если позволишь хоть иногда слушать твою музыку».

 Поднял Гайселль на властелина гор свои слепые глаза и неожиданно улыбнулся: «Был я глуп. Три лета не мог я коснуться ничего, кроме холодного камня да сырой земли и познал, для чего рождается музыка. Три весны я не мог наблюдать за ветром и понял: нельзя похваляться своей избранностью. Три зимы я не мог слышать, о чём говорят травы, и прошло ко мне решение поделиться со всеми своим умением. Сейчас я немощен, но когда окрепну, призови, господин, двенадцать юношей и тринадцать девиц, чтобы я мог научить их всему, что знаю сам. Ты, повелитель, также станешь моим учеником. Но есть у меня одно условие: чтобы я не сказал, всё выполнять беспрекословно. Трудись со всеми наравне, не ленясь. И никогда не пользуйся больше своим положением. Тогда сможешь ты, высочайший из горцев, как и я, принять божественный дар музыки и поселить его в своём сердце».

Тяжело пришлось королю. Никто прежде не смел повышать на него голоса, но Гайселль частенько покрикивал на ученика своего царственного. Хоть и слыл властитель гор когда-то лучшим мечником, но давно не держал меча. Руки его стали нежнее, чем у иной девушки. С непривычки сводило у короля пальцы, щёки его нещадно болели, а губы высохли и потрескались. Но когда терпение оставляло властителя, вспоминал о том, что пришлось пережить его учителю, и снова брался за тренировку. Он сам вырезал себе дудочку, и хотя та была некрасивой и кривой, но звучала ничуть не хуже, чем у остальных юношей и дев, что учились у Гайселля. Ни год, и не два оттачивал король непростое ремесло. Руки его стали проворнее юрких змеек, язык его уподобился крылу колибри, а грудь превратилась в кузнечный мех. И когда подходил к концу седьмой год, Гайселль снова попросил: «Поклянитесь, повелитель, что не используешь своё знание во зло».

Но вместо клятвы рассмеялся властитель гор: «Слепец, для чего, по-твоему, я желал всему этому научиться? Твоя музыка мне не важна, но эти глупые жители долин за неё отдадут всё, что угодно! У меня теперь есть двенадцать верных мужей и тринадцать жён, которых я пошлю вниз. И услышав песни наши, мастера их сами свои секреты выдадут! Так я и одержу победу».

Закричал страшно Гайселль: «Ах, пустоголовый! Ничего ты так и не вынес из моих уроков! Но придёт срок, и выпьешь ты горькую чашу до дна. Поплатишься за свою жадность и злобу».

«Угрожать мне вздумал?!» – схватив со стола, за которым сидел, нож, прошипел горный король.

«Нет, господин. Нет мне нужды угрожать, нет смысла сыпать проклятиями. Хоть слеп я, но вижу, как сжигает тебя жажда власти. Хоть не обучен я военному делу, но ясно мне, как страшен твой план. И хоть не могу я заглянуть за завесу времени, но и без того конец твой известен. Ты заточил меня в плен на три года, но  горе может заточить навечно. Ты отрезал мне пальцы, но гнев способен испепелить. Ты думал, что я погибну твоим рабом, но месть способна сделать любого бессмертным». – Так говорил Гайселль.

Не выдержал его слов властитель гор. Ударил он своего учителя ножом, но прошёл нож сквозь тело, не причинив тому никакого вреда. Хотел король схватить музыканта, но поймал лишь горстку прозрачного песка. Растаял Гайселль, как будто его никогда не было. Лишь на пол упали десять серебряных пальцев. Не принял отшельник откуп королевский.

А что же властитель гор? Как и задумалось, отправил он в долину двенадцать мужей и тринадцать жён. И стали те бродить среди её жителей да вызнавать их секреты. Ровно через год явился во дворец один из мужчин и сказал: «Был я, повелитель, везде, где возможно, но куда бы ни являлся, везде музыка служила мне верным другом. С её помощью узнал я, как жители долины мастерят свои луки и делают стрелы, способные пробить любой щит. Теперь мы можем делать такие же».

Прошёл ещё месяц, и явился другой посланник: «Был я везде, где возможно, но куда бы ни приходил, музыка всегда была мне вместо сестры родной. Играя на своей дудочке, я узнал, как жители долины делают свои катапульты, способные швырять огненные заряды на целую версту[1]. Теперь и мы сможем смастерить такие же».

А вслед за ним, через неделю, вернулась одна из женщин: «Была я лишь в одном городе, и лишь только достала дудочку, как сбежался народ. Стали выспрашивать, что это такое. Я пообещала поиграть им, а они взамен – отвести к королю долины. И когда услышал тот мою музыку, пал на колени и стал молить остаться с ним навсегда. Тогда я ответила: «Не могу. Я пришла из горной страны, и если твои подданные об этом узнаю, то убьют меня». Заметался король долины, запричитал: «Что же мне делать? Не могу больше жить без тебя, красавица, а без твоей музыки, и подавно!» «Сдайся, – предложила я. – Это единственный выход. Присоедини свои земли к горной стране, и тогда никто не посмеет меня тронуть» «Не могу я пойти на такое, – отвечал он мне. – Да другое имею решение. Надоело нам, жителям долины с соседями воевать. Много веков наши народы жили мирно, а теперь должны протыкать друг друга мечами, сжигать да вешать. Ты пришла сюда, ничего не боясь, и принесла свою чудесную дудочку. Ты храбрая и смелая, как все горцы, и я полюбил тебя больше жизни. Думаю, наш союз сможет прекратить эту глупую войну. Возвращайся к своему повелителю и передай ему, что согласен я подписать с горной страной мирный договор».

«Мир? – презрительно сморщился властитель гор. – Нет  уж. Не успокоюсь я, покуда долина моей не станет. Известно нам теперь, как делать стрелы, что пробивают любой щит и катапульты, способные метать огненные снаряды. Мы и так сильнее этих жалких равнинников, а с таким оружием разобьём их и даже не вспотеем»

«Значит, противен тебе мир, – отчего-то задумчиво протянула женщина. – Что ж, тогда продолжу я свой рассказ. Три дня принимал меня у себя в гостях король долины. Молод он и красив. Волосы его темны, как ночь, а лицо подобно лику Селесты. Он добр как к своим подданным, так и к чужеземцам. Он со всеми обходителен, образован и мудр. Лишь в одном городе я побывала, но не хочу, чтобы его жители из-за прихоти твоей ложились в землю сырую. И тем более, такой участи не пожелаю для родных мне горцев. Пойди на уступки, подпиши мир с долиной». 

«Как смеешь ты, девка, указывать своему повелителю, что он должен делать?» – забрызгал слюной горный король.

«Ты прав. Я простолюдинка. Мой отец был пастухом, мой дед был пастухом, а до него – его отец и дед. И все они по милости таких вот господ полегли в смертном бою. И не сказала бы я не слова тебе поперёк, коли не владела искусством музыки».

«Не пойму я, что с того? Не одна ты дудочкой владеть училась!» – не понял король.

«Не одна, – отвечала женщина. – Знаешь, почему за целый год побывала я всего в одном городе долины? Потому что долго бродила по горам, и слышала, как играют и поют простые горцы, их жёны и дочери. Дар, которым не хотел поделиться с тобой Гайселль, он бесплатно раздал им».

«Но как же?! – удивился правитель. – Ведь он утверждал, что никто не владеет подобным уменьем!»

«Так было, пока ты не заточил Гайселля на три года в колодец и не отрубил ему пальцы. Но став слепым, учитель прозрел. А ты, повелитель, хоть и имеешь соколиное зрение, так слеп и остался. Дудочка проста в обращение. Но народ твой уже играет на более сложных инструментах. Если на деревянную раму натянуть нити и конский волос, то получится лира. А если вылить из металла трубку с отверстиями, то выйдет флейта. Никто не будет делать стрелы и катапульты, покуда они могут делать барабаны и арфы. Никому не нужна война, кроме тебя, потому что им хочется слушать не крики раненых, а переливы песен. И учитель, как бы ты не старался убить его, не ушёл к праотцам. Ему нет нужды в пальцах, хоть серебряных, хоть из плоти и крови. Ему и дудочка больше не нужна. Он сам – музыка. Ветер привёл меня к его одинокому жилищу, травы нашептали мне его историю. Дерево, стоящее рядом, дало мне укрытие от дождя. Обрадовался Гайселль, увидев меня, но огорчился, узнав, куда я иду. А после научил меня одной несложной мелодии. Знаю я, господин, ты хочешь лишить меня жизни. Но прежде дай мне её сыграть для тебя. – И тогда достала женщина свою дудку и заиграла, и с каждым новым пассажем слабел король, пока не пал замертво к ногам женщины. В тот же момент в зал вошли остальные двадцать три ученика Гайселля. Обернулась к ним женщина и, заплакав, сказала: – Братья мои и сёстры, простите меня! Не хотелось мне, чтобы так всё закончилось. Скоро настанет мой час, ибо того, кто использует дар Гайселля во зло, ждёт неминуемая гибель. Я же убила человека, и каким бы подлым он не был, должна разделить его участь».

«Не кори себя, сестра, – отвечал мужчина, что вернулся к королю первым. – Ты поступила правильно».

«Не плачь, сестра, – поддержал музыкант, что вернулся вторым. – Мы готовы отдать наше умение, чтобы ты жила. Иди же к своему возлюбленному, и скажи ему, что горцы согласны на мир. И так как у нас не осталось законного правителя, пусть его брат им станет. Пока я путешествовал, много наслушался об этом достойном юноше. Он не менее смел и храбр, чем мы, горцы, и также благороден и добр, как истинный сын своей земли».

***

– С тех пор оба наши народа живут в мире и согласии. Король долины женился на своей красавице, а его брат взял себе в жёны другую ученицу Гайселля. И с тех самых пор, чтобы закрепить узы между нашими народами, мужа горным принцессам выбирают из народа долины, – закончил свою утомительную речь жрец.

Слушавшие его претенденты согласно загомонили. Знали они эту историю, да только не все – в подробностях. Иные легенды ходили меж ними, эта же принадлежала горцам.

– Я слышал совсем другое. Горный король был добр и велик, и когда к нему пришёл Гайселль, сам, по своей воле, тот осыпал его всеми благами. За это беловолосый и научил властителя гор своим секретам. А потом попал в плен к нашему королю, который-то и отрубил несчастному пальцы, – послышалось с третьего ряда. Все обратили взгляды на сказавшего это юношу.

Звали его Бранслав, и происходил он из знатной графской семьи. Не только умом отличался он, но и красотой был не обделён. Светлые кудри спускались до широких плеч. Дорогие ткани обтягивали статную фигуру, да и черты лица Бранслава имел правильные, словно выточенные умелым скульптором.

– Какая неслыханная чушь! – Жрец покраснел от возмущения. – Это все горцы никак не могут признать, что один из их повелителей был ненормальным, властолюбивым, капризным…

– Господин Версиль, простите, – со своего места позади трибуны, на которой вещал жрец, встал высокий орлиноносый мужчина – второй министр горного властелина. – Вы можете сколь угодно перевирать нашу историю, но унижать кого-либо из наших покойных правителей я вам не позволю.

– Простите, ваше сиятельство, – стразу стушевался жрец. Был он лысоват, так что даже жреческая шапочка не могла покрыть его плешь, и во рту у него не хватало переднего зуба. Прокашлявшись, снова обратился жрец к собравшимся. – Что ж, думаю, пора нам приступить к самому ритуалу выбора. – И картинным жестом сорвал со стоящей радом клетки материю.

Все пятнадцать кандидатов на руку принцессы, дошедших до заключительного этапа отбора, устремили свои взгляды на сидящую внутри птицу – огромного белого ворона. Выглядел он, прямо сказать, неважно. Часть перьев у него вылезла, глаза слезились, к тому же ворону не доставало одной лапы.

– Хм! – Вслед за претендентами уставился жрец на птицу, словно не сам её сажал утром в клетку. – Я забыл упомянуть, что живший у третьего сына Тровиля ворон стал белым после смерти хозяина. Не люблю эту часть, но она звучит примерно так: «И когда брызнула кровь младшего из сынов на птичий труп, стали его перья белыми как ложащийся на землю снег. С тех пор все белые вороны утратили способность говорить. И если чёрного их собрата можно научить человеческим словам, то белые могут только каркать». По моему мнению, это не совсем правда. Просто белые вороны редки и никто не пытался их обучать.

– Он жрец или специалист по зверям? – толкнул графского сына сидящий рядом паренёк. Тот в ответ лишь пожал плечами.

Ему хотелось поскорее отправиться обратно в родной город, к отцу и двум сёстрам. Уже неделю Бранслав морился в столице, и каждый день проходил всё новые и новые испытания. Смотр женихов, как в простонародье называли ритуал выбора, был сам по себе почётен для его участников. Попасть в их число могли лишь неженатые мужчины подходящего возраста, имеющие титул не ниже седьмого ранга из двадцати установленных на островах. К таким счастливчикам относились крупные торговцы и землевладельцы, мэры городов, а также дворяне.

Все они должны были выдержать сложный экзамен на знание законов, истории, геральдики и языка. И хотя выходцы из долины не смели претендовать на горный трон (исключением, как видно, стал лишь брат того луноликого красавца, что правил три века назад), но они были обязаны в совершенстве владеть оружием, ездить верхом и обладать приятной внешностью. 

Бранслав не знал, кто отвечает за оценку внешности претендентов, но накануне ему пришлось драться с «лучшим мечом гор» – угрюмым парнем, сидящим по левую руку от второго министра. Имени его не называлось, но все успели оценить технику горца. Таких финтов Бранслав, которыми владел его вчерашний соперник, даже  не видел никогда, и едва смог свести бой к ничьей. Впрочем, для равнинников это уже была победа, большего от них никто не требовал. Некоторые до сих пор потирали синяки и делали перевязки порезов, но их хоть не унесли с поля на носилках, в отличие от тех несчастных, что провалили испытание. После него из сотни осталась жалкая горстка, и сейчас должно было решиться, кто же получит главный приз. Впрочем, Бранслав и так был доволен и в женихи совсем не рвался. Его больше соблазняла награда в тысячу золотых, полагающаяся всем дошедшим до финального испытания, на которые он рассчитывал отремонтировать родное поместье, и он уже представлял, как держит заветный кошель в руках. 

Тем более что жрец закончил, наконец-таки, свою болтовню и открыл клетку. Ворон подпрыгнул на жёрдочке один раз, другой и предпочёл не вылезать. Кандидаты не удержались от разрозненных смешков. Жрец крякнул и полез доставать упрямую птицу. Был несколько раз больно клюнут, но достал. Бранслав едва сдержался, чтобы не похлопать жрецу: клюв-то у ворона был не малый. Морщась от боли, щербатый поднял над головой птицу и с торжеством возвестил:

– Лети, ворон – посланник всех погибших в той долгой войне. Найди ворон того, кто достоин стать мужем горной принцессе, – и, взмахнув руками, выпустил птицу.

Как ветхий старик, сипло каркая, ворон совершил единственный круг над трибунами, и тут силы оставили птицу. Куском мела она устремилась вниз, но в последний момент словно одумалась, замахала крыльями и спикировала на плечо… Бранславу.

– Встань, юноша, – в жреческом голосе появились величие и шепелявость. – Встань и выйди сюда. Господа, вот он – достойный муж для дочери горного властелина.

***

Тронный зал, где согласно преданию, состоялась первая встреча злого короля гор с беловласым Гайселлем, заполнялся богато одетым народом. Со всех сторон страны съезжались высокопоставленные гости, и огромный дворец сотрясался от гула их голосов и топота ног. Стоящий перед алтарём жених чувствовал себя подобно той самой чёрной овце, которую, согласно уже другой легенде, пришлось заколоть старому горцу, чтобы спасти свою деревню, когда в неё пришли три напасти. Первая из них была градом, вторая звалась хладом, а третья представилась скромно – Объедатель костей. И хоть сейчас стояла отличная погода, и по дороге сюда Бранслав не видел ни одного больного или малокровного, но принесение жертвы должно было состояться.

Вчера его познакомили с принцессой Йовилль. Девица эта шестнадцати лет оказалась прелестна, как рассвет и совершенно неуправляема. Сопровождавшая принцессу нянька постоянно одёргивала свою воспитанницу, но та не думала замолкать не на секунду. Словно они находились не во дворце, а на ярмарке, а Бранслав был лошадью, принцесса обошла его кругом, едва ли пальцем в грудь не потыкала и, наконец, вынесла вердикт: «Симпатичный. Годится». Король, присутствующий там же, явно привык к закидонам доченьки. Только тень прошла по его лицу, и больше ни жестом, ни словом он не выразил своего неудовольствия её поведением. Жениху же ничего не оставалось, как церемонно поклониться и чмокнуть изящную ручку, одетую в тонкую перчатку.

После официальной церемонии представления состоялся торжественный пир. На нём-то будущий муж венценосной особы окончательно убедился в том, что лучше бы он провалил тот поединок с первым мечником гор. Жадность сгубила графского сына, польстился он на тысячу монет, а, в итоге, ему самому придётся расплачиваться всю оставшуюся жизнь.

Йовилль была хуже всех трёх напастей вместе взятых. С детства в её распоряжении были лучшие учителя. Девочка с утра до вечера занималась счётом, письмом, обучалась вышивке по шерсти и шёлку, прядением и ткачеством, в общем, всему тому, чему положено заниматься девице её положения. Она неплохо рисовала, владела игре на свирели (Услышав об этом, графский сын свирепо икнул; он уже слышать не мог ничего о музыке, музыкальных инструментах и прочем в том же ключе), и даже сносно кашеварила.

Но хозяйственные заботы мало волновали Йовилль. В десять неполных лет девочка увидела, как дерутся её старшие братья, и стала изводить отца: хочу также. И сколько бы тот не втолковывал, мол, не женское это дело – на мечах биться, проще было сравнять с землёй священную гору Фиастру, чем переубедить принцессу. Вздохнув и пробормотав что-то вроде: «Вот была бы жива твоя мать…», – король позвал к себе всех министров и стал просить у них совета, как поступить со взбалмошной девчонкой. Седьмой сказал:

– Ни в коем случае, женщина не должна равняться мужу.

Шестой подхватил:

– Нет, нет, ваше величество! Это опасно! Принцесса может пораниться. Кому будет нужна, скажем, кривая на один глаз жена? Или жена, у которой одна рука плетью висит?

Четыре других министра согласно закивали. Они тоже считали, что принцесса не должна учиться столь неподходящим слабому полу вещам. И тогда король обратился к своему фавориту – второму министру, потому как тот всё совещание молчал и лениво обозревал двор из открытого окна. Королю и самому не нравилось сидеть в душном зале совещаний, когда снаружи бушевало такое замечательное лето. Ему хотелось вскочить на коня и умчаться на поиски какой-нибудь дичи. Или, на худой конец, просто побродить по окрестностям.

Все эти капризы принцессы навевали на короля нестерпимое желание вынести из родового склепа труп жены и как-нибудь над ним надругаться. Говорят, в этом случае перед ним явился бы её разгневанный дух, ищущий отмщения. Вот тогда бы они поговорили, кто кому, действительно, должен. Король любил свою супругу, но, когда Йовилль начинала себя так вести и требовать чего-то невозможного, он начинал злиться не только на дочь, но и на её мать.

– Пусть учится, – отвернувшись от окна, ожидаемо для всех ответил второй министр. Его мнение часто не совпадало с мнением остальных шести, но советы он всегда давал дельные. – Принцесса сильна физически, но она лишена таких добродетелей, как терпеливость и преданность одному делу. Помните, в прошлом году она хотела заниматься ваянием? А в позапрошлом вы заставили всю прислугу искать манускрипт о травах, потому как её высочество решила изучить основы целительства? Думаю, после первого, в крайнем случае, второго урока по фехтованию, её принцесса  разочаруется в ратном деле и переключит своё внимание на что-нибудь более приличное девушке.

Но ожиданиям второго министра не суждено было сбыться. Йовилль продолжила свои упражнения и после второго, и после третьего занятия. К мечам добавились метательные ножи, стрельба из лука и рукопашный бой.  Более того, для двенадцатилетнего ребёнка она оказалась весьма способна. Ни ссадины, ни синяки, ни порезы не останавливали девчушку. Кожа её, которой было положено оставаться белой и нежной, загорела от постоянного пребывания на воздухе и огрубела. Из-за мозолей Йовилль больше не могла держать иголку или веретено, и к пятнадцати годам окончательно забросила большинство занятий, кроме тех, что были ей, по мнению света, неподходяще.

Часть дня принцесса проводила, утрамбовывая пыль на площадке позади дворца, а после обеда, так и не переодевшись, бежала в библиотеку и до ночи училась картографии, генеалогии и прочим наукам, которые сама выбирала, ибо обязательное обучение Йовилль к тому времени было окончено. И все же девушка, хоть умеющая обращаться с оружием, хоть не умеющая, остаётся мечтательной и романтичной особой. Узнав о том, что в долине уже созваны кандидаты на её руку, её высочество подскочила до потолка от радости и снова принялась приставать к отцу:

– Разреши мне поехать на церемонию!

– Совсем разума лишилась! – впервые на памяти принцессы взревел горный властитель. – Нечего тебе там делать. Без тебя, кого надо, отберут.

– А если он мне не понравится? – задала логичный с её точки зрения вопрос Йовилль. – Если они отберут слишком старого или слишком занудного?

С точки зрения короля, жених, прежде всего, обязан был соответствовать определённым критериям, в число которых не входили такие как «нравится-не нравится». Занудный? Старый? Главное, чтобы мог сделать принцессе здоровых детишек и хоть как-то снять со старого короля груз ответственности за эту занозу. Но говорить такого дочери властитель не стал. А вновь созвав министров, попросил у них совета.

– Нельзя вмешиваться в течение отбора, – сказал седьмой.

– Традиция есть традиция, и не нам ломать сложившиеся устои, – поддакнул шестой министр. Остальные четверо сохраняли молчание, но по выражению их лиц было ясно: они солидарны с высказавшимися.

– А ты как думаешь? – вопрос был обращён ко второму министру.

– Всем известно, что результаты отбора зависят не от удачи или умений самих участников, а от общего решения обоих правителей. И все эти церемонии нужны лишь для красоты. Слепой жребий, как же… Ваша дочь, властитель, слишком своенравна, и мы не можем просто отмахнуться от её желаний, если хотим сохранить хорошие отношения с соседним государством. Пусть она присутствует на состязаниях, пусть слушает ответы кандидатов на вопросы комиссии, но делает это тайно, чтобы никто не узнал. И пусть сама выберет себе мужа. А если принцесса влюбится, то это ещё лучше. Любовь делает женщину покладистой. Может, в угоду мужу, она оставит меч и снова возьмётся за пяльцы, – положив перед собой на стол сцепленные ладони, отвечал тот.

Властитель гор тяжко вздохнул и мысленно пообещал, если план министра не сработает, поступить с ним как раньше поступали предки короля с казнокрадами: облить смолой, вывалять в перьях, а потом привязать к столбу на площади, чтобы каждый мог кинуть камень или плюнуть в преступника. Но озвучивать своё обещание не стал. Он искренне любил своего первого министра и не хотел портить с ним до времени отношения.

Одев в неприметное платье, принцессу отправили в долину под видом одной из служанок. Закалённая своими занятиями, она отлично перенесла путешествие, ни разу не пожаловавшись и не выдав себя ни словом, ни лишним жестом. Когда это было необходимо, девушка становилась послушной и очень понятливой. Когда это было необходимо ей, конечно же.

Всех иностранных гостей, как и пятьдесят, и сто лет назад, расположили в здании столичной ратуши. Принцессе пришлось ютиться с остальной обслугой женского пола в небольшой комнатке, больше похожей на каморку, но и тут Йовилль держалась на удивление спокойно и как-то даже безразлично. Министр, исполнявший при принцессе роль заботливого дядюшки, ежечасно спускался в её комнату из своих покоев, интересуясь: как её высочество спала, не холодно ли её высочеству, не жарко ли, не душно? За неделю отбора он, кажется, потерял полпуда веса и заработал болезнь коленей, отчего уже едва не слёг городской голова, отвечающий головой за здоровьем всех членов комиссии.

Испытания проводились каждый день, и ежедневно в восемь утра принцесса, одев свои невзрачные одежды и закрыв лицо согласно закону гор полупрозрачным платком, отправлялась вместе с «хозяином» в здание священного суда. Пока второй министр, три учёных мужа, славных своими достижениями в науках философских и прикладных, а также король долины сидели в высоких креслах и задавали претендентам на руку принцессы вопросы, сама Йовилль подслушивала, сидя прямо на полу за небольшой ширмой. Стеснённая обстановка её вовсе не беспокоила. Проковыряв в ширме дырочку, девушка рассматривала сменявших друг друга кандидатов и слушала, слушала… Никогда прежде ей не удавалось получить столько сведений из разных областей, так что под конец третьего дня она и думать забыла, зачем, собственно, приехала в долину. Чтобы хоть чем-то занять себя и не уснуть от монотонного бормотания некоторых отвечающих, Йовилль стала делать небольшие пометки в тонкой тетради. Та была взята вовсе для другой цели –записывать имена тех, кто вызовет у принцессы интерес, но пока сей список был прискорбно мал и размещался на половинке странице.

«Не пропадать же зря бумаге!» – решила практичная девушка, и теперь большую часть тетради занимали не слишком связные записи о древних правителях, налогах и правилах вступления во владение имуществом, перемежающиеся набросками особо выразительных мужских лиц.

– Следующий, – отослав очередного кандидата, потребовал второй министр. Именно он, а не король долины являлся председателем и главным распорядителем в одном лице.

Герольд, уставший по двадцать раз на дню ударять своей палкой, ограничился лишь зычным:

– Их милость, старший сын графа Дондре, Бранслав Гиней Дондре.

– Очень милый малый, – поделился мэр с таким видом, будто рассказывал государственную тайну.

Второй министр лишь отмахнулся. Ему было безразлично чьё угодно мнение, кроме мнения той, что сейчас жадно прижалась глазом к дыре в ширме.

 Двери распахнулись, и в зал вошёл высокий светловолосый мужчина лет двадцати трёх – двадцати пяти. Принцесса затаила дыхания, рассматривая новенького.  Взгляд любопытного глаза прошёлся снизу вверх, начиная с подошвы высоких сапог и заканчивая пером на берете. Потом пополз в обратном направлении, особенно задержавшись на приятном лице претендента и его льняных локонах. Претендент церемонно поклонился, улыбнулся комиссии и… участь его была в тот же миг окончательно решена.

– То, что нужно, – пропищала за ширмой Йовилль и отложила записи.

***

Горный дворец поражал своим величием и неприступностью. В течение полутора веков его строили и перестраивали, пока он не приобрёл свой окончательный вид. Четыре высокие башни упирались острыми шпилями в небо, напоминая зубы невиданного чудища, толстые даже на вид стены возвышались над глубоким обрывом, не дающим врагам подобраться к дворцу с востока. А с запада его защищала своим каменным телом Мать-гора. Когда дневное светило вставало из-за далёкого кряжа, свет его отражался в многочисленных витражах, пуская блики на много вёрст вокруг. Древние строители постарались на славу, подвесив между крыльями замка многочисленные мостики и сделав его подобным затейливой игрушке.

Но внутри та игрушка была не менее чудно́й, чем снаружи. Все, что не отделали богатыми тканями и не завесили шкурами диких зверей, то украсили витиеватыми решётками. Недаром горцы были мастерами кузнечного дела. Колонны обвивали затейливые стебли с ветвями, балконы ограждали переплетения языков пламени, а под потолком парили на цепях, казавшиеся воздушными, светильники. Изголовья кроватей, подлокотники кресел, ножки столов – всё сверкало холодным металлическим блеском, и казалось, что железо и серебро, золото и латунь проросли из самих дворцовых камней, как прорастают по весне побеги из жирной тёмной почвы.

Извилистые коридоры сменялись просторными комнатами, лесенки могли оборваться в самый неподходящий момент, а двери маскировались под пёстрыми гобеленами или, вовсе, оказывались обманками. Но самая главная причуда замка крылась именно в расположении коридоров и комнат. Бранславу мнилось, что он вовсе их никогда не запомнит.

– Так что, если в первую брачную ночь я не явлюсь к вам в опочивальню, простите меня, – мрачно пошутил он после того, как их оставили наедине с невестой.

– Не смешите меня, мой господин, – вопреки словам, с удовольствием расхохоталась принцесса. – После того, как я открою вам секрет, вы никогда не заблудитесь.

Девушка пальцем поманила жениха, указывая ему на ближайший стул. Взяв пергамент и перо, она принялась писать один под другим знакомые слова. Бранслав несколько мгновений смотрел на получившийся столбец, потом спросил:

– Это же названия месяцев, ваше высочество, так?

– Они самые. Если взять каждую первую букву, и немного их изменить их вид, вот так, – рядом со столбцом появилось несколько угловатых знаков, – мы получим план коридоров на каждом этаже. Старинная шутка горных зодчих. Стоит мысленно наложить одну букву на другую, и можно с лёгкостью вычислить, где находятся действующие лестницы, а где – фальшивки. Никто, кроме королевской семьи и министров не знает об этом. Ну, и конечно, прислуга, куда же без этого. Но раз вы, господин, завтра станете моим мужем, то скрывать от вас эту тайну не имеет смысла.

Именно о тайнах сейчас думал Бранслав, стоя перед алтарём в ожидании Йовилль. Своей он делиться не собирался и очень надеялся, что никто никогда её не раскроет. Особенно эта хрупкая девушка, двигающаяся к нему навстречу с такой обворожительной улыбкой, словно прежде не видела никого чудеснее графского сына. А тот поправил цветок, прикреплённый к камзолу, и попытался изобразить хотя бы жалкое подобие радости на своём лице. Ему совершенно не хотелось улыбаться. Ему чужды были старые шифры, что оставили горные зодчие. Ему не было дела до собственного вида, хотя облик красавицы-принцессы и пробудил в нём что-то вроде сожаления.

В своём жемчужно-сиреневом одеянии, она напоминала осколок неба ранним утром над горами. За платьем тянулся длинный шлейф, и принцесса явно опасалась в нём запутаться, а потому делала нарочито осторожные шаги, стреляя тёмными глазами из-за кисейной фаты. Йовилль была прекрасна, ещё прекраснее, чем в их первую встречу. Попытки скрыть волнение ни к чему не привели, и оно вылилось свежим румянцем на щеки девушки. Длинные тёмные волосы, убранные в тугую причёску и перевитые жемчужными нитями, блестели в разноцветных лучах, лившихся из высоких стрельчатых окон. Розовые губки то растягивались в улыбке, то скромно поджимались, тогда как ниточки бровей ровно замерли над сияющими глазами. А когда принцесса встала рядом с женихом, все горцы восторженно охнули: так чудно они смотрелись вместе.

Даже жрец – старец с удивительно прямой спиной и серой гривой волос – выдержал паузу, чтобы гости могли в тишине насладиться видом юной пары. А после завёл монотонным речитативом молитву матери-горе, духам предков и белому ворону, что даровал радость лицезреть сегодня столь достойного сына долины, как Бранслав. Видел бы он того ворона! Улыбка приклеилась к лицу графского сына, а вот выражение лица Йовилль постепенно изменилось: в нём появилось нетерпение. Складки жемчужно-сиреневого платья затрепыхались – принцесса начала недовольно переминаться с ноги на ногу.

«Может, всё не так плохо? – попытался успокоить себя Бранслав, на миг забывая всю тяжесть своего положения. – Она кажется неплохой девочкой».

И вот им велели протянуть правые руки навстречу друг другу, и жрец перевязал их белой лентой – знаком духовного единства. Потом сотворил замысловатый жест и соединил тем же образом левые руки жениха и невесты. Кроваво-красный шнурок больно врезался в кожу графского сына, и тогда он почувствовал учащённый пульс Йовилль. Она подняла на жениха, нет, уже мужа, свои удивительные глаза-звёзды и что-то внутри Бранслава, словно в страшном предчувствии,  болезненно ёкнуло.

***

 Долго ли, коротко ли, но сын графа Дондре стал своим средь горцев.  Люди, где бы они ни жили, по сути своей, везде одинаковы. И как бы новые знакомые Бранслава не отличались на первый взгляд от друзей его из долины, но и их сердцам смог он подобрать ключи. Скоро сошёлся муж Йовилль со всеми министрами, обоими королевичами, теперь приходящимися ему шуринами, и даже с суровым горным властителем. Все отмечали добрый нрав графского сына, и каждая достаточно влиятельная семья горной страны считала за обязательство пригласить его к себе на обед или ужин. Потому-то первые месяцы Бранслав проводил в разъездах, гуляя на устроенных в честь него пирах и участвуя в охоте.

Но когда число приглашений сошло на нет, и супруг принцессы перестал служить главной темой светских пересудов, эдакой диковинкой, скрашивающей вечера зажиточных горцев, стало ясно, что с женой-то своей Бранслав поладить никак не может. Нет, они не ругались, не ссорились, но рядом с Йовилль мужчина держался отстранённо и вовсе не ласково, как полагается любящему супругу. При народе он улыбался ей, называл своей голубкой, но когда двери их покоев затворялись, всякая приятность в нём исчезала. Бывало, за весь день не скажет Бранслав её высочеству ни одного слова. То за книгой спрячется, то примется строчить длинные письма.

– Кому вы всё пишете? – не выдержала, спросила Йовилль.

– Отцу своему. Хворает он, вторую неделю с постели встать не может. Сердце от того моё не на месте, но что делать, не могу же я вас, моя дорогая, бросить?

– Почему вы сразу не сказали? Вы не пленник, не слуга, и вольны ехать куда угодно. Отложите перо и прикажите собрать всё необходимое к отъезду. Завтра же отправляйтесь домой, навестите вашего батюшку и будьте там столько, сколько сочтёте необходимым.

Прояснилось лицо Бранслава.  С такой живостью засобирался он домой, словно, и впрямь, был не зятем горному властителю, а пленным рабом. А на следующее утро, не успело даже солнце взойти, взлетел графский сын в седло, да и был таков.

Неделя прошла, вторая минула, Йовилль в ожидании мужа искусала все губы, а он всё не возвращался. Лишь на исходе третьей надели возвестили часовые, что к дворцу приближается одинокий всадник. Услыхав это, принцесса как была – в домашнем платье и простоволосая, сбежала вниз к воротам и стала ожидать своего Бранслава. Взмыленный конь остановился перед ней, и сияющий радостью муж спрыгнул на землю. Осмотрел он своим светлым взглядом замковый двор, приласкал вертящуюся у ног собаку, и лишь потом обратил внимание на жену:

– Ну, муж мой, как отец ваш поживает? – после неловких приветствий, спросила принцесса.

– Замечательно поживает, госпожа моя. Стоило мне появиться на родном пороге, как болезнь его отступила. А оставил я его в полном здравии.

– Рада я это слышать. Значит, вы больше не покинете меня?

– Значит, не покину, – легко согласился Бранслав.

Но не прошло и полугода, как вновь сделался он темнее да тревожнее прежнего. Как бы не пыталась Йовилль развеселить мужа, как бы не старалась вызвать его на ответную ласку, но оставался графский сын подобно льду, что тонким своим кружевом сковал поникшие травы, холоден и неприветлив. Бывало, за целый вечер и взгляда на супругу не кинет. Всё сидит, да пьёт вино, да строчит длинные письма. Не выдержала принцесса, пристала к Бранславу:

– Что у вас снова стряслось?

– Сестру мою среднюю замуж зовут.

– Так это же прекрасно! – не поняла чужой тревоги Йовилль.

– Хочет её наш сосед за своего сына сосватать, а второй сосед – за племянника. Оба достойные юноши, с прекрасным образованием, обеспеченные, оба не уроды. Вот и мечется сестрица моя, не знает, кого выбрать. И никто ей ничего посоветовать не может. Батюшка мой никогда воли сильной не имел, и приказать сестре не смеет. А матушка, та, вовсе, считает, что рано доченьке замуж. Но какой рано – девице восемнадцатый год пошёл! Нет, похоже, без моего вмешательства дело с места не сдвинется.

– Что же, раз так, то придётся нам снова с вами расстаться. Не о чём не беспокойтесь, отложите перо да велите собирать вещи. Езжайте домой, и оставайтесь там, пока сестра ваша с кем-нибудь не обвенчается. Я же наберусь терпения, и буду вас преданно ждать.

Не успело солнце подняться и до трети небосклона, как вскочил Бранслав в седло своего скакуна и был таков. Три недели прошло, четыре сгинули. Йовилль все губы искусала, все руки исколола, вышивая для своего супруга платочек. Давно она не садилась за работу, оттого иголка не слушалась, всё норовила палец принцессе проткнуть. Зато горный король обрадовался, на дочь глядя. Как первый министр и говорил, сделала любовь Йовилль покладистой, сменила она меч на пяльцы.

И вот, когда цветочки украсили кусок гладкой ткани своими кривоватыми венчиками, а пятая неделя ожидания подошла к концу, часовые возвестили, что к замку приближается одинокий всадник. Как была одета в домашнее платье и простоволоса, сбежала принцесса вниз и стала высматривать своего Бранслава. Взмыленный конь остановился перед ней, спрыгнул графский сын на землю. Окинул он взором дворцовый двор, кинул подбежавшему конюху мелкую монетку, и лишь после обратил внимание на жену:

– Ну, выдали сестру замуж?

– Выдал. Славную свадебку справили, жаль, вас, моя дорогая, там не было, – отвечал Бранслав.

– Значит, в следующий раз вы возьмёте меня с собой? – по-своему поняла досаду мужа принцесса.

– Значит, возьму, – на ходу бросил тот.

Но не прошло и года, как стал Бранслав зол и чёрен, как туча. Трудолюбивая Йовилль пыталась едва ли не каждый день его чем-нибудь баловать. То пирог испечёт, то портрет нарисует мужнин в полный рост, а уж платков вышитых целый ворох набраться успел. А тот, бывало, за весь вечер и не встретиться с ней. Запрётся в своём кабинете или в библиотеке и смотрит в окно, или строчит свои проклятые письма. Ни книги, ни вино его уже не радуют, словно вьюга стал Бранслав яростен и жуток. Стала его принцесса бояться, стала часто в одиночестве плакать, но решилась всё же спросить:

– От чего вы так мрачны?

– Младшая моя сестра из дома сбежала. Отец послал погоню, да всё без толку. Она всегда такой была, если втемяшится что ей в голову, никак не переубедишь. Чем-то моя сестрица вас напоминает, моя госпожа. Оставила сестрица послание тайное, только мне писанное, вот я и пытался его расшифровать.

– Расшифровали?

– Да. Но что толку? Не вернётся она домой, а коль силой её привезти, снова сбежит. Знаю я её. В детстве мы с ней были очень дружны, не разлей вода стали подростками. А потому должен я сам поехать и с ней поговорить. Меня одного сестра слушать станет.

– Ладно… – вздохнула Йовилль. – Отложите перо, оно вам более не понадобиться. Завтра же прикажу собрать нам всем нужные вещи. Отправимся вместе в долину. Не намерена я больше с вами, господин мой, расставаться. Не могу больше сидеть вечерами да глупые васильки с розами вышивать.

Слабо улыбнулся Бранслав, вроде бы соглашаясь. Да только ночью, пока супруга спала, выбрался он из постели, оделся и тихонько спустился на конюшню. Вывел под уздцы своего скакуна, взлетел в седло, да был таков.

Проснулась принцесса, увидела, что муж пропал, тут-то вся покладистость и исчезла. Не теряя ни минуты, кинулась она  в погоню за графским сыном. И, когда солнце встало в зените, настигла его почти у самого подножия гор. Тот расположил свою стоянку рядом с речкой, под песчаным откосом. Йовилль же решила не торопиться со встречей, а понаблюдать за Бранславом с высоты. До принцессы доносился дым разожжённого им костра и аромат подгорающей в котелке каши. Сама Йовилль не догадалась и кусочка хлеба захватить, и к обиде на мужа добавился голод. Поев и сладко поспав почти два часа, супруг затушил остатки костра, взнуздал своего коня и не спеша отправился дальше.

На развилке дорог принцесса чуть не потеряла его из виду: вместо того, чтобы поехать по тракту, ведущему в родной город Бранслава, тот свернул на более узкую тропку, уходящую в лес. Ничего не оставалось Йовилль, как направить свою лошадь в ту же сторону. А лес становился все страшнее, все темнее. Вот уже и солнце начало садиться, а муж и не думал останавливаться и готовиться к ночлегу. Принцесса устала, но любопытство не давало ей оставить своего преследования, хотя следовать за беглецом с наступлением сумерек стало тяжелее. Приходилось напрягать зрение и слух, чтобы не потерять средь переплетения облетающих кустов белый хвост мужниного скакуна и синий плащ самого Бранслава.

Но прежде чем окончательно стемнело, деревья начали редеть, и вскоре Йовилль смогла разглядеть впереди поляну, на краю которой притулился скромный домик. Около этого домика и остановился графский сын. Привязав своего рысака к коновязи, поднялся на крылечко и, не стучась, не спрашивая разрешения, зашёл внутрь. Принцесса тоже спешилась. Что-то ей подсказывало, что не нужно прежде времени давать себя обнаружить. Низко пригнувшись, подкралась она к единственному окошку и заглянула в освещённую комнатку.

А там, около чадящего очага сидел уже её муж. Ни шляпы на нём не было, ни сапог, а плащом он накрыл сидящую у его ног девочку лет четырёх. Малышка замоталась в тяжёлую ткань с головой, меховой воротник затейливой шапочкой укрыл её золотисто-медные кудряшки. Второй ребёнок – мальчик чуть постарше -играл у Бранслава на коленях затейливой фигуркой, в которой Йовилль узнала одну из подаренных мужу поделок. Тут в комнатку вошла женщина и графский сын обернулся к ней с таким выражением, какого прежде никогда не видела у него принцесса. Было в нём безграничное удовольствие и нежность, и в ответ лицо незнакомки то же расцвело от улыбки:

– Я так рада, что тебе удалось вырваться, – проворковала она, садясь на низенькую скамеечку рядом с Бранславом. Тот протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Перехватив ладонь графского сына, женщина стиснула её своими тонкими пальчиками: – Жаль, что Лайёлль спит, он весь день звал отца, но уснул, так тебя и не дождавшись.

– Ничего. Увидимся с ним утром, – с беспечным спокойствием ответил Бранслав. – Я надеюсь задержаться на этот раз подольше. Уж и поводов уехать не осталось. Мне стыдно от того, что приходится врать и использовать родню для оправданий отлучек, но что поделать? Хорошо, что все письма от отца приносят сразу мне, и никто в них не заглядывает. Страшно подумать, чтобы с нами стало, если бы тайна раскрылась!

– Да уж, – передёрнулась его собеседница. – А моя почта доходит к тебе регулярно, без задержек?

– Конечно. Твои голуби знают свою работу, – ухмыльнулся Бранслав.

– Какая она, твоя принцесса? – неожиданно переменила тему женщина.

– Зачем спрашиваешь? Я приехал к тебе не для того, чтобы о ней говорить. Если ревнуешь, то уверяю, у тебя не должно быть на это ни одной причины. Йовилль милая девчушка, но она – совсем ребёнок. Капризный, иногда нетерпеливый, как все дети, и воспринимать её серьёзно просто не получается. Хвала богам, у Йовилль есть два старших брата. Боюсь, от такой королевы, как она, горы бы не раз содрогнулись. Её отец вечно ей потакал, вместо того, чтобы хорошенько выпороть. В итоге ничего хорошего не вышло.

Всё ещё слушающая этот неприятный разговор принцесса почувствовала, как краснеют и начинают гореть у неё уши. Но то был вовсе не стыд, а самая настоящая злость. В голове набатом повторялось: «Пороть… Содрогнулись… Не возможно воспринимать серьёзно». Слезы выступили на глазах у девушки, а кулаки сжались до побеления. Но будто этого было мало, чтобы унизить её, Бранслав продолжал:

– Ты же знаешь, никакая она мне не жена. То, что нас связал горский жрец, не имеет никакого значения. Наша с тобой связь, хоть и не объявленная ни в одном документе, гораздо крепче. Сами небеса соединили нас. Каждую ночь я засыпаю с мыслями о тебе и наших детях, каждое утро просыпаюсь, вспоминая проведённое вместе с вами время. Дворец горский словно тюрьма для меня. Часами смотрю я в окно, пытаюсь разглядеть этот лес, и этот дом. Иногда думы мои так затуманиваются от тоски, что кажется, я могу увидеть дымок, выходящей из трубы, услышать твой, зовущий меня, голос. Днём ещё как-то держусь, занимаю себя то книгами, то разговором, но стоит войти мне в покои принцессы, как всё внутри переворачивается. Будто пудовые камни ворочаются. Я бы мог смириться со своим положением, мог бы принять Йовилль, хотя бы как друга. Но обман, что она сотворила, ранит глубокой занозой.

– А я могу её понять, – горько усмехнулась женщина. – Будь я на неё месте, то же не согласилась выходить замуж за первого встречного.

– Скажешь тоже. Да в мужья горным принцессам отбирают лучших из лучших. Что значит, первого встречного?

– Лучший не значит желанный. Не понятно только, как они могли натренировать ворона, чтобы он сел именно на твоё плечо? Хотя пара догадок у меня всё же имеется.

Больше Йовилль не могла слушать. Не таясь уже, побежала она к оставленной в зарослях лошади, тенью вспорхнула  в седло и понеслась обратно во весь опор, не разбирая дороги. Чудо что не свернула себе шею в каком-нибудь овраге, а её умная животинка не повредила копыта. Целой и невредимой добралась девушка до родного замка. И никто не заметил случившейся в ней перемены.

 Уезжала Йовилль, движимая любовью, а вернулась до краёв полная жгучей ненависти. Хотелось ей тут же, немедленно созвать своих воинов и сжечь тот лесной домик дотла вместе со всеми, кто в нём окажется. Но, подумав, поняла: никому не доверит убийства, своими руками расправится и с неверным мужем, и с его любовницей и с детьми их. Как ядовитый цветок, взращивала принцесса свою обиду, поливала её горючими слезами и страшными думами удобряла.

Так и месяц минул, и второй настал, когда часовые в третий раз заметили знакомого всадника. Оделась тогда, не торопясь, принцесса, заплела волосы в сложные косы и чинно спустилась вниз, ожидая прибытия своего Бранслава. Взмыленный конь остановился перед ней, и спрыгнул на землю его хозяин. Безразличным взором окинул он двор, пнул крутящуюся у ног собаку, отослал прибежавшего впопыхах конюха и, наконец, соизволил обратить внимание на жену:

– Ну, нашлась твоя пропажа? – спросила та.

– Нашлась, куда ей деться, – скупо бросил Бранслав.

– Значит, не покинешь ты меня больше? Не уедешь один?

– Что ты всё пытаешь меня? – с неприязнью накинулся на Йовилль супруг. – Я гнал коня весь день, ни разу не остановился. Дай мне хоть дорожную пыль смыть да утолить жажду, уж тогда и приставай с вопросами.

Ничего не ответила принцесса. Сделала вид, что не заметила ни грубости, ни недовольства. Весь вечер она, как ни в чём не бывало, хлопотала около Бранслава. И не заметил он, как в каждый поднесённый ему бокал, подливала жена сонного зелья, не заметил, как всякое блюдо его приправляла дурманящим порошком. И когда уснул графский сын сном, почти не отличимым от смерти, Йовилль обыскала его вещи. Нашла  в медальоне локон рыжий, что носил муж, не снимая, говоря, что это память о его любимой бабушке. Нашла и письма его к той лесной девке.  

– Нийелль, – по слогам прочла принцесса имя соперницы. – Что ж, Нийелль, не долго тебе здравствовать осталось. Скоро ты молить будешь это капризное дитя, чтобы она прекратила твои страдания.

***

– Что-то ты сегодня бледна, – заметил за завтраком горный властитель несколько дней спустя.

– Нездоровится мне, папа. Голова болит, кусок в горло не лезет. Говорят, в долине есть животворный источник, вот бы туда съездить! Заодно погляжу на родные места моего мужа. Он так часто туда ездит, а я ни разу с наших гор не спускалась. Хочется мне глянуть на то, как другие люди живут, попробовать их чудодейственные отвары. Глядишь, вернусь, и скоро принесу тебе внуков. – Знала Йовилль, какие слова подобрать, чтобы добиться отцовского одобрения.

– Не я теперь решаю, но если Бранслав разрешит…

– Отчего же не разрешить? – оборвал тестя тот. – Поезжайте, госпожа моя. Долго вы по мне скучали, теперь пришла моя пора немного вас подождать. Вы, и правда, выглядите неважно и очень меня тем беспокоите.

Получив благословение мужа и отца, Йовилль засобиралась в путь. Вместе с собой взяла она двух служанок и четверых охранников, но едва кортеж принцессы пересёк границу страны, как она обратилась к ним:

– Вот вам по кошелю, в каждом по триста золотых. Езжайте к своим родным и не возвращайтесь во дворец до тех пор, пока я не разрешу. Не стоит за мной следовать, и тем более, докладывать об мне батюшке или кому ещё из дворца. – И таким порядком распустив всю челядь, Йовилль отправилась одна в путь.

Днём дорога до лесной опушки выглядела иначе, но принцессе удалось не заплутать. Перед домом без присмотра играли в салочки оба старших ребёнка, а третий спал тут же в люльке.

– Дорого же тебе обойдётся твоя беспечность, – потирая руки, пробормотала злодейка. И, выйдя из укрытия, уже громче позвала: – Эй, дети, а чей это дом?

– Это дом нашей матушки, – нестройным хором ответили мальчик и девочка. Кудрявые их головы сияли в свете солнышка, лица похожие как две капли воды, раскраснелись от лёгкого морозца.

– А где же ваша матушка?

– Она за водой пошла. Скоро вернётся, – ответила младшая.

– А вы зачем спрашивайте? – догадался спросить более подозрительный старший. Но тут же сам засыпал странную гостью предположениями: – А, наверное, пришли за отваром от прыщей! Деревенские девочки часто приходят. Хотя нет, вы на них совсем не похожи. Значит, вам нужно это, как его? Приворотное зелье? Только наша мама такое не варит. Вам за такими опасными вещами надо в город ехать.

Мальчишка явно повторял слова матери, и в его устах они звучали нелепо и слишком напыщенно. Однако теперь многое для Йовилль раскрылось. «Ты, значит, мой дорогой муженёк со знахаркой спутался? Да только от несчастья, что я принесла, нет ни растирки, ни противоядия», – про себя подумала она, а вслух проговорила:

– Спасибо за совет, – и улыбнулась той самой улыбкой, какую дарила раньше лишь Бранславу. – Так и поступлю. Но сначала я должна наградить таких прекрасных деток. Подойдите ко мне, не бойтесь. Вот вам по птичке сахарной, можете прямо сейчас съесть, пока мама не видит.

Из широкого рукава принцессы как по волшебству возникли две разноцветные конфетки в виде медово-жёлтых птиц. И хотя у одной откололся гребень, а вторая оказалась лишь с половиной хвоста, глупые детишки им безмерно обрадовались и немедленно запихали угощение в рот. Отец привозил им таких же птичек, и мальчик с девочкой наивно полагали, что все, кто носит с собой подобные лакомства, будет к ним также добр. Пусть не закончила Йовилль своего обучения травничеству, но книги у неё остались. В том числе и руководства по ядам. Не знали дети, что к сладкому сиропу был подмешана отрава, и стоило лишь пару раз лизнуть этих птичек, как почувствовали они, что задыхаются.

Не в силах ни заплакать, ни вздохнуть, они как рыбы, вытащенные на берег, бились в агонии, пока совсем не затихли. Стоящая рядом Йовилль равнодушно наблюдала за их страданиями, а после подошла к колыбели и своими руками задушила последнего из трёх отпрысков Бранслава.

Больше ей здесь нечего было делать. Сев на коня, повернула горная принцесса обратно к горам. Не видела она того, как вернулась к дому с вёдрами Нийелль. Не видела, как несчастная кинулась к своим мёртвым детям. Не слышала, как кричала знахарка, как взывала к жестоким небесам. И те отозвались громом и молниям, и дождь полил стеной, поднялся такой ураган, что перемешалась земля с облаками.

– Ответьте мне, кто сотворил такое?! – стенала Нийелль.

И пробасил гром: «Йовилль!»

– Ответьте мне, где искать её?!

И молния осветила дорогу, по которой ускакала принцесса.

– Ответьте мне, дадите ли вы силу, чтобы отомстить ей?

И взвыл ураган: «Дадим все свои силы!»

Три дня и три ночи бушевала непогода. Едва живой добралась до замка Йовилль. Продрогшая насквозь, стучащая зубами, поднялась она в свои покои, потому как никто не ждал её скорого возвращения, а потому не вышел встречать. Сидевший за новым письмом Бранслав поднялся со своего места и хотел заключить супругу в объятия, но увидев, как страшно исказилось её лицо, отступил на два шага назад.

– Что же вы, господин мой, отходите? Аль не рады, что супруга ваша так быстро поправилась?

– Рад, – выдавил графский сын.

– Знаете, я хорошенько подумала и поняла, что для моей болезни источники долины никак не годятся. Тут нужно что-то более… действенное. Например, отнять жизнь у трёх глупых, болтливых детишек, живущих в лесу. О, мой господин, вы даже проставить не можете, как это быстро излечивает. Моя головная боль прошла, как и не было.

– Что вы наделали?! – вскричал Бранслав, кидаясь на жену.

Блеснуло в свете единственной свечи острое лезвие. Отточенным движением, так часто повторяемым на занятиях, Йовилль выбросила вперёд руку, и кинжал по самую рукоять вошёл в грудь мужчины. Кровь брызнула на мокрый плащ принцессы, окрасила густой краской её руки, частыми каплями окропила, ставшее уродливым, лицо. Упал графский сын навзничь, да так больше и не поднялся.

Тут ударил ветер в раму, разбивая витражное стекло на десятки разноцветных осколков. И вслед за ним в комнату ворвалась Нийелль. Молнии вились вокруг неё яркими змеями, гром вторил её словам:

– Йовилль, горная принцесса, трижды проклинаю тебя!

– Проклинай, сколько хочешь, – обернувшись к ней, оскалилась девушка. – Ты посмела отобрать у меня то, что должно было принадлежать мне. Теперь смотри, что стало с твоим возлюбленным. Плачь, Нийелль, плачь ведьма, пока не выплачешь свои глаза! – И отступив назад, указала на распростёртого Бранслава.

Дико взвыла лесная ведунья, опустилась рядом с трупом. Потом окунула в кровь графского сына пальцы и принялась чертить-рисовать:

– Не видать тебе, принцесса, больше покоя! Не видать тебе освобождения, как и мне не видать больше радости на этой земле. За то, что убила детей моих, станешь ты уродливым чудищем, которое все будут бояться и ненавидеть. А за то, что погубила отца их, все, с кем связана ты родством, обратятся в прозрачные статуи. Сердобольное время разрушит их, добрая земля спрячет их остатки, но тебе, Йовилль, не видать прощения до тех пор, пока не искупишь своей вины.

– Повеселила ты меня, ведьма, – засмеялась Йовилль. – А теперь пришла и тебе пора умереть!

Но не успела она вновь поднять кинжал, как ожила кованая решётка камина, многоногим уродцем вырываясь из пола. Светильники с грохотом обрушились на пол, поползли по ковру, молотя обрывками цепей. Затряслась кровать, заходил ходуном комод, дротиками пронзили воздух отлетевшие от него ручки. Все предметы, в которых была хоть крупица металла, набросились на Йовилль. Опрометью сбежала принцесса вниз, во двор, но и там не нашлось нигде для неё спасения.  Как не пыталась она отмахнуться, как не старалась спрятаться, заживо была погребена под грудой железа и серебра, золота и латуни. Сплавились они в единый кокон, тесно объяли Йовилль, врастая в её тело подобно корням в трещины камней. Долго длилось превращение, но когда настало серое утро, над дворцом поднялась жуткая гадина, какую никто до селе не видал. Так и кружит она тысячу лет над седыми пиками и руинами своего прекрасного дворца, и скрежещет металлическими зубами от невыразимой досады. И по сей день в горах в непогоду можно расслышать:

– Страшна любовь твоя, Йовилль, страшна, горная принцесса!

[1] Верста – расстояние равное 1066,9 м

(Просмотров за всё время: 14, просмотров сегодня: 1 )
10
Серия произведений:

Сны хрустальных китов

Автор публикации

не в сети 3 месяца

Ирвесс

70
Комментарии: 0Публикации: 2Регистрация: 11-05-2021
Подписаться
Уведомить о
guest
1 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Dude

С почином, Ирвесс! Добро пожаловать на сайт!  💐 

0
БФ-2 ФиналБФ-2 Финал
БФ-2 Финал
Шорты-8Шорты-8
Шорты-8
АПАП
АП
логотип
Рекомендуем

Как заработать на сайте?

Рекомендуем

Частые вопросы

1
0
Напишите комментарийx
()
x
Пролистать наверх