ВНЕК №9 Самцы пердят громко

Она была секретарём комсомола. А я? А я был троечником, играл на гитаре и пел про «Клён шумит…». Не знаю что она во мне нашла. Что они вообще во мне находят эти умные воспитанные девчонки? Ведь вся моя романтика в пыльных подворотнях да в старом логу осталась. Да что я говорю, вы же знаете как оно всё…
Но с другой стороны, не каждый же день на слёты выезжать, да рапортовать всяко. Надо и сладенького чего и песен послушать под кустом сирени. А если рядом вся компания «абрикотин» из горлышка сосёт, то можно иногда забыть какие там «бюро и семинары» мутятся.
А «семинары» у нас во дворе были тёплые, дымком пахли с частного сектора, а ещё в траве трещали какие-то насекомые. Весь мир был акварельными красками писан, да летучие мыши в вечернем небе попискивали. И никаких внешних угроз и долларов по курсу.
Впрочем доллары у меня были. Одна бумажка — два доллара с каким-то грустным мужиком, похожим на жабу. Мне эту денежку дядя Стах подарил из городка Ольштын, что в Польше значился. Поляки к нам часто приезжали, фарцануть пакетами «Дикий пляж» и жвачкой с «Дональдом Даком». Но фарца — это так для куражу что ли. Всей оравой они обычно заваливали, но об этом дальше расскажу. Я про секретаря комсомола начал вроде, а тут доллары какие-то. Вот дрянь!

Её Ирой звали, Иринкой. Глаза как у совы, но не в плохом смысле а в хорошем. Красивые выразительные глаза и светлые волосы с кудряшками на концах. Были у нас в школе и «королевны» записные, но к ним и на козе не подъедешь. Элита. Да ладно. Они после выпускного где только не шлындали, а вот ответственные и идейные девушки всегда в цене. Так что так.
Ну в общем доигрался я на гитаре, досиделся на лавочке и пришло вдруг время первых комсомольских свиданок. Ну вы сами знаете.
— А давай возле танцплощадки, ну там где карусель цепная, где боярышник, у доски почёта встретимся — решительно предложил я Иринке встречу романтическую.
Это мы в комнате комитета комсомола сидели за столом.
Иринка перебирала какие-то карточки и после моих слов взглянула на меня теми самыми, выразительными глазами.
— Обязательно встретимся, только дай мне закончить дела — строго ответила она.
— В семь часов, ладно? — напомнил я волнуясь внутренне.
— Хорошо — ответственно сказала она.

***

Так вот поляки. Родственники по мамкиной линии. Она родом из западной Белоруссии. А вот после Великой войны весь семейный «табор» в места восточные подался. Но пока родственные семьи катились-ехали, то по дороге успели напиться, поругаться и разойтись в разные стороны. Одни в Белую Русь, другие в Польшу. Потом помирились, но что сделано, то сделано. Теперь же все мотались друг к другу в гости и пели песни про Олесю.
Ну в общем гостили они у нас часто. Нравилось им тут. Особенно дяде Стаху. Его жена Ирэна ходила по театрам и выставкам. Сын Ярик тусил с моим старшим братом и студентками из нашего подъезда. А мелкая, Агнешка топала с родственниками на речку и в парк на каруселях кататься.
Короче в Польше только бары со стриптизами, а тут культурный слой и все улыбаются солнцу, даже соседские евреи. А ещё томатный сок продавался в гастрономе в длинных конусных колбах, вкусный. Кто пил тот не забыл.
Ну да ладно. Значит дядя Стах. Он не просто так у нас тут столовался, не по идейным соображениям и не по шпионским замыслам. Он был национально ориентированным пьяницей. И да, у себя в Речи Посполитой, он числился знатным выпивохой, на спор бился в алкогольных батлах с другими «пшеками» и всё такое. Его уважали и ценили не только окружные pijacy, но и kurwi. Я тогда ещё не знал кто это такие, но думаю Стах нравился всем, даже соседке тёте Вале, что самогон гнала для интеллигентской прослойки нашего района.
А самогон тут собственно на первом месте, а так же дядя Коля и мой батя. Эта троица имела лютый запас прочности для пьяной лавочки. Ну ещё дядя Петя с Сахалина. Ты читатель, не запутался ещё с родственниками? Но куда тут без них? Да никуда.
Вчера дядя Стах подарил мне джинсовую куртку, настоящую «ёлочку», Бонанзу. И ею сегодня я хотел удивить секретаря комсомола, ну и ещё чувствами конечно, я ж не «фарца» какая.
В общем в этот вечер наши бойцы решили не сидеть в квартире, а просто пошли в гараж. Там в кооперативе и единомышленников больше и жёны не шипят.
Намечался самый мощный забег по стаканам и стопкам насколько я помню. Дядя Стах был подготовлен и рвался в бой. Но соперник у него был один — дядя Коля. Его у нас ещё никто не опрокинул наземь в хмельном поединке. Это даже я знал, а уж остальные и подавно. Так или иначе ближе к вечеру в квартире стало тише.
Потом свалили брат и Ярик. На танцы конечно, а куда ж ещё? Танцы. Что за дурь такая? Топчутся там под «Снег кружится» или «По французской стороне». Пыль столбом, прожекторы спёртые со строек мигают, а барабанщик в такт не попадает. Это разве танцы? Вот у нас в ДК народники отплясывают, ноги выше головы и никаких электрогитар, одна гармошка. Впрочем ВИА — это тема! У меня у самого гитара со звукоснимателем на пластилине и радиола «Рекорд». Так что про народников я зря. А может и не зря. Всему есть место под солнцем.
Но солнце уже зашло. И мне бы пора в парк к доске почёта, на пост номер два.

***

Это сегодня в парке вечером темно и по кустам наркоманы рыщут. А раньше там фонари горели и люди по аллеям словно по садам Эдема прогуливались, смеялись и порой даже курили возле урн. И никаких «закладчиков» и стрёмного рэпа.
Короче я за доску почёта спрятался и ждал свою Иринку словно поэт Пушкин иль там гимназист какой. Волновался я. А кто из нас не волновался?
Одно дело в школе или во дворе в компании знаки подавать, а другое — официально по вечерней аллее разгуливать, за руку держась. Впрочем про руку я и не думал даже.
— Ты чего тут прячешься? — услышал я милый голос.
Иринка уже стояла рядом в красивом зелёном платье и бирюзовых туфлях на невысоких каблуках. На плечах у неё что-то пушистое было наброшено, я так и не понял что. Но выглядела она как актриса из французского кино. А у меня один ботинок в грязь попал и не хорошо это.
— Вот какая ты красивая Ира — сказал я хриплым басом, что бы соответствовать моменту.
— Обычная я, пойдём гулять, как все гуляют — ответила она мне.
И мы пошли. И руку она мою сам взяла и повела как ребёнка малого на свет фонарей, под песню «Сумерки», что с танцплощадки раздавалась. И было это хорошо. И мир стал понятен и сердце успокоилось. И мы говорили, говорили и… говорили. А руку её я отпускать и не хотел вовсе.
В небе звёзды начали поблёскивать, ночные бабочки на фонари бросались, а на агитплощадке кино «В зоне особого внимания» крутили.
Но моё внимание было ещё более особенным. Я смотрел на Иринку, её глаза, нос и платье. И это стоило того поверьте мне.
Она улыбалась мне и иногда легонько толкала в плечо лбом. Словно бурёнка из мультфильма. Эй, не ржать там на задней парте. Как умею так и описываю что было, я ж не Пелевин какой.
И знаете, я бы так и ходил со своей девушкой, с секретарём комсомола, по этим милым аллеям до пенсии, но кто будущее строить будет? Да и холод сентября подлый и жестокий о себе напомнил.
И тогда я накинул ей на плечи, нет не «пиджак наброшенный», а куртку джинсовую (что дядя Стах подарил).
— Зря ты это, у меня шаль тёплая — улыбнулась Иринка, не оценив Бонанзу.
Да я уже и сам понял, что дурак, но забрать джинсуху не решился, ибо «самцы пердят громко» как говорил один мой знакомый сосед-сиделец. Но видимо это был не тот случай. Моё тело быстро охлаждалось, а майка разрисованная какими-то газетными текстами и картинками особо не грела.
И тут появилась Констанция с подругами…

***

Да появилась моя Констанция. А с ней чёртовы одноклассницы. И это был недобрый знак.
Я вам не говорил, но стоило бы. Существовало у нас во дворе некое братство мушкетёрское, ну после всех этих Дартаньянов-Боярских и миледей киношных. И бродили мы по району в шляпах и со шпагами как пугала. Шпаги так себе — ветки с пластиковыми крышками от банок заместо гарды.
Но зато встречи с гвардейцами были эпичными и иногда увечными. А с «Рошфором» (пацаном из параллельного класса) мы вообще враги лютые были. Это продолжалось пару месяцев, после чего было решено эти детские забавы прекратить. Не по комсомольски всё это, не по взрослому. Но вот иерархия и ролевые традиции таки остались.
И я конечно же был Дартаньяном, а за мной была официально закреплена Констанция (соседка, красавица Ленка). И я обязан был защищать её, обожать и реверансы всякие отвешивать. Без вопросов и политической повестки. Благородство оно такое.
Ну значит пока мы с Иринкой стояли у ограды танцплощадочной и я даже приобнимал девушку за плечи холодными руками, появились эти самые мушкетёрские проблемы.
— Лен, а разве не тебя этот Дартаньян должен выгуливать? — прозвучал в вечернем воздухе бестактный вопрос какой-то рыжей школьницы.
— Обязан, да — подтвердила другая Ленкина одноклассница.
Сама же Констанция молча смотрела на меня словно товарищ Берия на расхитителя социалистической собственности. Взгляд её был тяжёлым и унижающим все достоинства как мушкетёра, так и комсомольца.
Я инстинктивно встал за спину Иринки и слова позабыл какие во мне были. Нет я не испугался, но был смущён и растерян. Игры то детские, но ответственность никуда не далась.
Было время когда мы отвечали за тех, кого приручили. Ну или хотя бы клятву давали. А клятва была и даже при свидетелях. Это сегодня все треплются и обещают, а потом кладут болт на всё обещанное. Время чистогана и пустой болтовни. А тогда всё чётко и никаких пресс-секретарей.
— Лена, ты завтра можешь написать заявление по своему вопросу и мы вынесем его на рассмотрение бюро — едко и похоже даже ревниво посоветовала Иринка моей фаворитке.
— А мы тебе сейчас как раз и заявим по карточке — был ответ рыжей школьницы.
— Ну вы это, хватит борзеть, фрейлины — проснулся я от нелепого смущения.
— Где ваша шпага, сударь, шляпу где потеряли? — раздался голос другой одноклассницы.
— Нет, шпаги, нет шляпы, идите вы спать девчонки или к фонтану, там фонари. — грозно и по мужски ответил я на женскую агрессию.
Теперь уже Иринка держала меня за талию сзади ища защиты.
В этот момент Ленка решительно и тоже как бы по мужски смачно плюнула мне в лицо унизительной слюной. И я стойко пережил это унижение, ибо «самцы пердят громко».
— Это авансом тебе, сударь — подытожила одна из школьниц.
После этого девчонки торжественно отчалили и на танцплощадке заиграло «Пора, пора, порадуемся на своём веку…». А может и другую песню там запели, я не помню.
Но вот всё это создало напряжённую атмосферу в романтическом вечере той советской осени.
— Пойдём что ли в беседку — дёрнула меня за руку Иринка.
— Нет, я тебя здесь поцелую — почему-то дерзко ответил я.
И ведь поцеловал. Как мог, как умел, грубовато наверное, но страстно. И она не отстранилась, не хлестнула меня по щам ладонью идейной, нет. Она прижалась ко мне как в кино французском, и это длилось от Рождества Христова до Фестиваля студентов в Гаване или даже больше. Мгновения первого официального поцелуя надо помнить как воинскую присягу, иначе жизнь сломается как страна моя после 91-го.
В общем, когда мы покончили с комсомольскими лобзаниями, на танцплощадке уже играли «Мечты сбываются» Антонова. И ещё о себе напомнил мой мочевой пузырь. Всё-таки холод штука подлая.
Но я уже мог сказать — «Ира, ты постой тут, а я быстро». И я сказал, и она кивнула, и я побежал. Тут не далеко.

***

Да тут не далеко. Знаковое место — сортир с каноническими «М» и «Ж». Крепкое кирпичное строение в тёмном уголке парка принимало в своих стенах людей тоскующих как по самому малому, так и по чему-то большему. И был он бесплатен и ещё за ним курили те, кому курить пока что рано, пионеры например. А так же там разрешались противоречия между самцами, как антагонистические, так другие какие. Один на один, в присутствии болельщиков секундантов, без «пердежа» дурацкого.
И именно здесь, выходя из-за ароматной перегородки я понял, что вечер перестаёт быть, нет не томным, а скорее идеологически выдержанным. Да именно так.
А всё потому, что передо мной стояли Констанция, её свита и чёртов «Рошфор».
Вот он то и не вписывался в мои мечты, которые сбываются. Он смотрел на меня, а я не него.
То что нынче показывают в ММА — жалкие показушные переглядки. В тот вечер мы смотрели в глаза друг другу как два классовых врага. Прям по Марксу смотрели, без компромиссов.
— Ты предал подругу королевы, ты не мушкетёр, а шляпа — сказал «Рошфор» зловеще и был прав.
— А ты слуга кардинала и вообще граф сучий — ответил я и возможно был не прав.
— Он с комиссаршей ходит — пискнула рыжая школьница.
На этом мирная дискуссия закончилась. И началась дискуссия иного рода.
«Рошфор» бодро сократил дистанцию и всадил мне в ухо добрый апперкот. Он занимался боксом, а я стилем дворовой шпаны, ну то есть без правил и дурацких ритуалов. Короче надо бить как можно подлей и неожиданней.
Правда в голове у меня уже играли цимбалы и шумел камыш. Деревья гнулись и я согнулся, что бы не потерять равновесия и достоинства. Затем я развернулся в надежде выиграть время. И в этот момент чёртов «граф» вложился левым прямым, чтобы выбить из меня всё самосознание через голову. И это был его прощальный гудок. Он навалился на меня сзади, а это плохая идея для бокса.
Локтем в живот, пяткой между ног и кардинальская шестёрка согнулась вопросительным знаком.
Далее разворот, руками за голову и об колено (так меня сосед-сиделец учил). Кровь брызнула из носа «Рошфора» как из сеньора помидора, то есть в разные стороны. Последним штрихом был удар с носка в тот же самый нос.
Хорошо что он был тренирован и вовремя сообразил, что в данной ситуации лучше делать «Себастьяна», ну или бежать если по русски. И «Рошфор» бежал не совсем ровно, но очень быстро.
А я был в гневе и всем телом ощущал комплекс победителя. Я гнался за «Рошфором» и ревел комсомольским голосом — «Стой сука, я убью тебя, курва матка…».
Да я осрамил боевой кличь классическим польским матом и это слышал наверное весь район.
Да черт с ним с районом. Это слышала Иринка. И не только слышала но и видела. Видела как я с потусторонним лицом выскочил на освещённую аллею, в предельно омерзительном облике. Видела как я, порывисто дыша, обводил окрестности в поисках любой жертвы. И когда я обнаружил её саму, с глазами как у совы в плохом смысле, не в хорошем, то тут произошло самое дикое.
— А ты чего смотришь, ну? — безумно спросил я у испуганных глаз.
Глаза эти хлопнули, раз, два, потом ещё раз и в них появились чёртовы слёзы.
А я дышал и смотрел. Смотрел как она бросила на землю мою джинсовую куртку (дядей подаренную), как обиженно покинула наш поцелуйный уголок возле танцплощадки. И так я стоял, так и смотрел. Дурак дураком.
Ну подрался, ну обматерился, ну с кем не бывает? Да со всеми. Но вот вопросы. Они хуже ответов, хотя что может быть хуже? Сколько говна в мире от этих — «А ты чего смотришь?», сколько войн и конфликтов. Впрочем, читатель не дурак, он всё поймёт на трезвую голову. И всё простит.
А вечер уже к ночи близок. И ВИА инструменты собирают. Народ потянулся кто туда, но не в сберкассу.
Во мне что-то щёлкнуло и гнев пропал. Осталась только досада и какая-то неопределённая муть на вроде вины или совести.
И пошёл я вон из парка в пыльной Бонанзе, во двор свой, где липы качаются и нетопыри мошек ловят в звёздном небе.
Там лавочка и стол. И никто не «пердит громко», никаких «курв» и «маток». Только сверчки и рыжий кот на дереве. Сел я на лавочку и руками голову сжал, что бы не гудела.
— А здорово ты «Рошфора» уделал — услышал я мягкий голос Констанции.
— Наверное — буркнул я не поднимая головы.
— Я прощаю тебя.
— За что?
— За всё и за комиссаршу твою.
— Дура ты.
Я почувствовал как нежные руки легли мне на плечи и тёплые губы прикоснулись к моей полыхающей щеке. Это было странное мгновение и волнительное. Короткое как «клик мышки».
Я поднял голову, но увидел лишь короткую юбку и белую кофту, мелькнувшую в темноте. Эта кофта-юбка быстро просквозила к подъезду и скрылась за дверью. И снова тишина. Может мне это привиделось? Может…
— Ja pierdole twoja wodka, zbyt silny – раздался вдруг знакомый голос.
— Крепкая для вас дураков, а нам нормально – отвечал ещё один знакомый голос.
Тут же на свет подъездного фонаря из-за угла дома вырулила троица апокалепсиса: дядя Стах, дядя Коля и мой батя. Поляк висел на русских плечах как «спаситель». Его ноги вяло перебирали твердь земную, но красное лицо было полно скорби и разочарования. Я не раз ещё видел такие лица в будущем. Да и сейчас часто вижу.
Но тогда, в общем и целом, для меня это была картина если не триумфа, то уж точно гордости за свою советскую Родину. И любить эту Родину надо так, что бы «не было мучительно больно за…».