Рассказ №17 Сережки с рубинами

Клара Моисеевна была поистине грандиозной женщиной. Она обладала черными волосами, до самой старости вившимися жесткими кольцами, грузной фигурой, большим чувственным ртом и зубами желтого металла, которые охотно обнажала в улыбке. Впрочем, улыбалась она редко. А еще она владела золотыми серьгами «с рубинами»: массивная, изогнутая в виде ручки чайной чашки дужка и тяжелые крупные красные камни. Ничего лишнего – дорого и богато. Чистая роскошь в представлении бабы Клары.

— Вот исполнится тебе, Светлана, 18 лет – подарю я тебе свои сережки, — говорила бабушка, отодвигая волосы, и рубины в мочке слегка посверкивали в свете люстры. Я, за малолетством, плохо понимала ценность украшения, но по голосу чувствовала, что мне обещается что-то поистине большое и важное.

Преисполненная гордости, я побежала хвастаться матери, но она только рассмеялась.
— Знаешь, Клара Моисеевна обещала эти сережки мне в качестве подарка на свадьбу, потом на рождение внучки, то есть тебя. Так и не подарила. Думаю, и с тобой то же будет.

Я ничуть не расстроилась: не подарит – значит, обойдусь. Подумаешь, какие-то сережки! Не очень-то и хотелось. Вот если б она отдала мне пуговицу от халата… хотя бы одну… темно-перламутровую, квадратную – это было бы да. Но не отдаст ведь: раз про сережки обманывает, значит, на пуговицу точно нечего надеяться. Я тайком залезла в шкаф и срезала пуговицу, немного испортив ткань. Зажав добычу в кулак, осторожно спрятала ее в глубину внутреннего кармана куртки, где благополучно забыла на целый год.

Обнаружив, почувствовала легкий укол совести и твердо решила, что, когда в следующий раз буду у бабы Клары в гостях, обязательно пришью пуговицу обратно. Но больше я у нее не была – мои родители развелись. Я и отца-то теперь редко видела, а что говорить о его матери, жившей в другом городе. Отец вскоре тоже уехал, и я осталась с матерью-разведенкой в семейной общаге. Не могу сказать, что сильно страдала по этому поводу. Но иногда, разбирая свои нехитрые девчоночьи драгоценности и обнаруживая там украденную пуговицу, вспоминала и позорные обстоятельства ее приобретения, и навсегда потерянного отца, и обещанные сережки, которые — мне теперь стало точно ясно – определенно не получу… Я сжимала уже поблекший кусочек пластика в кулачке и с какой-то веселой злостью думала, что ходить теперь бабе Кларе в испорченном халате. И она – ха-ха-ха – никогда не узнает, где теперь ее пуговица.

Между тем, жизнь шла своим чередом. Я росла не лучше и не хуже остальных советских детей: у меня были друзья, мама, школа, постоянно меняющиеся кружки и членство в Совете дружины. Раз-два в год приезжал отец, гулял со мной, водил в кино или в кафетерий, дарил какие-то подарки. Я знала, что приезжает он не ко мне — родители и сестры его второй жены жили в нашем городе, он отвозил новой родне пасынка на каникулы или просто навещал ее.

Мне не было обидно, но и радости от приездов отца я не испытывала. Я относилась ко всему довольно-таки равнодушно. Наверное, детская психика так защищалась, а может, я сама по себе такая – малоэмоциональная и бесчувственная. Даже пуговица куда-то потерялась, а я не искала ее. Забыла. Так все и шло – обыденно, но, в общем, неплохо.

Один раз, когда мне было лет двенадцать, приезжала сама баба Клара. Надо сказать, что она была долго и счастливо замужем, но не за родным отцом моего отца: тот исчез куда-то, только узнав о беременности. Моего отца воспитывал отчим – тихий мужчина, намного старше своей супруги. Они познакомились в тюрьме, где оба отбывали небольшой срок за какое-то преступление типа растраты – в СССР с этим строго было. Он не мог иметь детей и все свои отцовские чувства отдал ребенку жены. Отец был безумно благодарен отчиму и назвал в честь него своего сына – единственного и любимого ребенка от второго брака. А для меня деда Вова остался молчаливой седой тенью, которая постоянно улыбалась и кивала. Было ясно, что он очень любит свою шумную и резкую в движениях супругу. Называл он ее Кларочкой и часто держал за пухлую руку, не отводя обожающего взгляда. И вот, бесплодный и почти бесплотный, деда Вова заболел.

Клара Моисеевна со своим практическим складом ума верно решила, что мужу осталось немного, и поехала навещать всю родню – а то потом когда еще придется. Доехала и до здешних родственников, включая меня. Она вошла в комнату общежития, заняв собой весь дверной проем, громогласно поприветствовала маму, крикнула мне: «Иди сюда, любимая внучка, смотри, что я тебе привезла» и пафосно протянула банку сгущенки.
Мы пошли в какое-то кафе, где взяли кофе с молоком и нехитрые пироженки – а других советская кондитерская промышленность для простых смертных и не производила. Я рассеянно смотрела в окно и категорически не понимала, о чем говорить с этой большой чужой женщиной… И зачем-то произнесла:
— Знаешь, бабушка, когда я пью что-то горячее, у меня в животе становится тепло.

Я понимала, что это полная дурь, а не разговор, но надо же было заполнить чем-то эту бесконечную паузу. Заполнение удалось: баба Клара вскинула руки, перекинувшись через стол, прижала меня к безразмерной груди и возопила:
— Бедное дитя, тебе так редко дают попить теплого!!

А потом зашептала:
— Ну ничего-ничего, выйдешь замуж – я тебе подарю свои сережки с рубинами.

— Это я отрезала пуговицу от твоего красного халата, — буркнула я себе под нос.

— Что ты сказала? – наклонилась ко мне бабушка.

— Я украла у тебя пуговицу, — еще тише пробормотала я.

— У тебя на халате оторвана пуговица? – снова возопила баба Клара, — О бедное, заброшенное дитя! В следующий раз я привезу тебе новый халат!

— Не нужно мне халата. У меня своих сто штук! — сказала я с неожиданной для себя самой резкостью.

Баба Клара поджала губы. И мы пошли домой.
Больше мы не виделись ни разу, не считая моего короткого визита, когда я, уже студенткой, приезжала к отцу в Омск. Это был сумбурный и непонятный прием. Кроме меня, у отца гостила малоизвестная всем, включая самого отца, пожилая родственница со своим юным сыном. И вот всей толпой – я, мой тогдашний бойфренд, родственница, ее сын, отец, его жена, его пасынок – приехали в гости. Прошли в комнату, где минут двадцать слушали рассказы бабы Клары о здоровье, а потом ушли. Я не поняла, зачем и кому это было нужно. Видимо, зачем-то и кому-то.

Да, с того посещения кафе баба Клара мне сережек не обещала. Но, как я знаю, она посулила их первой жене своего неродного внука: сначала на свадьбу, потом на рождение внучки; также жене своего родного внука, сватье и еще кому-то. Неразменный рубль как он есть.

Зато отец периодически напоминал про рубины. Помню, мне было лет шестнадцать, я вела активную неформальную жизнь, ходила в драных джинсах и обвешанная «фенечками». Ни сережки, ни другие «правильные» украшения меня не интересовали. Если бы мне предложили коробку бисера – я была бы счастлива. Более того, у меня к тому времени (и по сей день так) сформировалось стойкое отвращение к дыркам на теле. На других людях нормально, а сама – ни-ни. И вот приезжает отец и, среди прочего, вопрошает меня, почему же я до сих пор не проколола уши – мол, баба Клара обещала подарить мне свои сережки с рубином и даже (шепотом) отписать квартиру. Я ничего не ответила, только соврала, что уроки начинаются на час раньше, чем на самом деле. Он проводил меня до школы, я сдавленно попрощалась, после чего закрылась в кабинке школьного туалета и долго, кусая руку, чтобы не было слышно, рыдала навзрыд. Я понимала, что не получу ни сережек, ни, тем более, квартиры, но дело было не в этом. Меня выворачивало от всей этой фальши, от ложных обещаний, от каких-то непонятных заверений, что папа любит меня даже больше, чем всех других детей, от необходимости поддерживать отношения, которые исчерпали себя более десяти лет назад, когда в паспортах моих родителей была поставлена печать о разводе. «Зачем? Ну зачем??» — вопрошала я стенки кабинки и беленый потолок. Это был первый и единственный раз, когда я плакала из-за расставания родителей.

Я окончила школу – с тройками, потом вуз – с красным дипломом и поступила в аспирантуру. Со слов отца я знала, что деда Вова умер – не тогда, когда баба Клара ездила с визитами, а гораздо позже. Его супруга долго вдовствовать не стала и сошлась с каким-то ушлым дедком «еврейской национальности». Ей было 72 года, ему – около того. Мой отец после смерти отчима нашел своего биологического родителя и пару раз ездил к нему в гости. Рассказывая об этом, он говорил о зове крови, генах и испытующе смотрел на меня. Я сделала вид, что не понимаю, к чему он.

Со своим новым мужем Клара Моисеевна прожила три года, а потом умерла во сне – тихо и внезапно. Это было так неожиданно, что отец и мачеха заподозревали криминал, кивая на ее сожителя. Но расследовать ничего не стали – то ли они сами не захотели, то ли в милиции отказали.
Причастен ли дедок к смерти бабы Клары – неизвестно, но проблемы с ним были: никак не хотел выезжать из квартиры, а когда его, все же, выставили, обнаружили пропажу каких-то ценных вещей. В том числе и сережек с рубином. Или мне так сказали… я не знаю, мне все равно.

Разумеется, ни рубля от продажи квартиры мне не досталось, но я, видит Бог, не ждала и не претендовала. А ведь эту квартиру родители отца подарили на свадьбу моих родителей. Тогда нельзя была оформить недвижимость в собственность, поэтому договоренность осталась на словах, но после развода вышло все иначе: жилплощадь была безвозвратно потеряна для нас.

Да и ладно. Хотя нет, не ладно. Воротило не от неполученных благ, а от лжи. Я не верила ни единым посулам ни отца, ни бабушки, но, словно бы оправдываясь, он продолжал генерировать их… Папа, зачем?

Мне до сих пор непонятно и неловко за то, что произошло после похорон, на которые меня не позвали: отец и мачеха предложили мне «поехать в Омск и забрать все, что нравится». Не знаю, почему, но я это сделала. Мне не нужны были эти старые неполнокомлектные сервизы, пусть даже из «настоящего фарфора», и еще какая-то мелочь, но не хотелось обижать отца отказом. Сейчас бы отказалась, а тогда почему-то не смогла. Я жила там у папиного двоюродного брата дяди Бори, который клятвенно обещал, что продаст холодильник и шубу и вышлет деньги мне… Даже адрес взял. Но я уже не верила в подобные обещания от папиной родни и даже не смеялась по их поводу.

Я сидела в пропахшей пылью и старостью квартире, заворачивала в многочисленные и тоже пыльные газеты «очень дорогие» старые чашки и блюдца, складывала это добро в коробки… Было тошно от самой себя, от ситуации, как-то пусто и одиноко. Меня словно разрывало от противоречивых чувств, и я вышла проветриться. Покурить. Я не курила никогда, а тут захотелось. Купив пачку тонких и очень дамских по виду вонючих палочек, я поняла, что забыла зажигалку или что там полагается. Снова развернулась в сторону киоска и заметила курящего молодого человека, стоявшего совсем близко…

— Молодой человек, можно прикурить?

Я тыкалась своей сигаретой в его, как слепой котенок в сосок кошки-матери, но ничего не получалось. Сначала мой визави удивленно наблюдал за моими попытками, потом коротко рассмеялся – «давай я».

— Спасибо! Я, в общем-то, не курю…
— Да я понял, — он улыбнулся, — что-то случилось?
— Ничего, жизнь случилась
— Ну это нормально. Расскажешь?
— Нечего. Но я попробую.
— Давай по кофе?

Мы шли, взявшись за руки — как будто были знакомы сто лет, как любовники, встретившиеся после долгой разлуки. Или мне так казалось: я отчаянно желала, чтобы рядом был кто-то живой, а не мертвая бабушка, мертвая посуда, завернутая в газеты, в которых писалось о давно прошедших событиях и людях, которые, возможно, тоже уже мертвы.

А это был живой человек, который – или мне так хотелось думать – заинтересовался мной.

Мы трахались среди коробок и газет на том диване, где во сне умерла моя бабушка, на нем же если пиццу, запивали мартини и снова предавались плотским утехам. Злой абсурд, какой-то отчаянный цинизм, принесший мне странное и больное облегчение – укол морфия умирающему. Просто чтобы не было так больно.

А еще я вернула пуговицу. Я и не думала ее искать — давно забыла о своем детском проступке. Но, незадолго перед поездкой, делая генералку в кладовке, нашла коробку, где, среди прочего детского барахла, лежала злосчастная пуговица. Я, уже купившая билет на поезд в Омск, решила, что это знак, взяла пуговицу с собой и, войдя в бабушкину квартиру, незаметно засунула свое детское сокровище в какой-то шкаф. Пуговица вернулась в дом хозяйки. Больше никто никому ничего не должен. Никто ни в чем не виноват. Так получилось.