ВНЕК №1 Кредит доверия

– Осторожно! Двери закрываются. – словно опомнившись завопили динамики, и я вздрогнул, выныривая из дрёмы, на мгновение открывая глаза. Сморгнул, посмотрел на схему движения, и мне наступили на ногу. Извинились и отошли в сторону. Я зажмурился, потом заморгал, возвращая ясность зрения. И огляделся вокруг. Зевнул и продолжил.

Напротив, через проход, сидела женщина в модных у молодежи штанах, с огромными карманами на коленках. И из левого, тянулся розовый шнур наушников к её уху. «Раритет. И кто этим сейчас пользуется?» Я шмыгнул носом и продолжил осмотр. Взгляд заценил вполне себе правильный объем груди, обтянутый чёрной майкой. С лицом какие-то непонятки. Не было видно лица. Черные солнцезащитные очки закрыли его почти полностью, а подбородок уткнулся в воротник распахнутой рубашки. Чёрной. Ладно. Дальше. Кисти рук, сцепленные на рюкзаке, который женщина прижала к животу странным жестом. Так делала одна женщина лет тридцать назад. Настя. Настёна. Она сводила большой и средний палец в кольцо на обоих руках и соединяла их в цепь. Был у неё какой-то эзотерический бзик. Она так и звала это – «эзотерический бзик». Но её здесь просто не может быть. Мой взгляд метнулся вверх и упёрся в чёрное стекло очков. Женщина подняла руку и фалангой согнутого указательного пальца потянула очки вниз по носу, открывая глаза.

– Привет, Михайлов. Надеялась, что ты меня проспишь.

Она встала, перехватив рюкзак за шлейку, и забросила его на плечо. Сделала шаг вперед и вдруг нагнулась ко мне, провела кончиками ногтей по щеке и улыбнулась.

– Прощай, Михайлов.

– До встречи.

– Как судьба распорядится. Прощаться лучше навсегда. А если вдруг судьбае неймётся, то просто радоваться встрече, если рад, конечно, или…

Моя рука метнулась в желании удержать, но пальцы поймали только розовый шнурок. Я машинально поднёс наушник к уху и услышал. «Можно я побуду счастливой? Сколько можно быть терпеливой?.. Лови меня, лови меня… Лови.» *

– Прощай, Михайлов. – Повторила, растягивая звуки, постаревшая на тридцать лет Настя и выдернула шнурок наушников из моих пальцев, распрямилась и влилась в поток выходящих, и не оглянувшись на меня, быстро прошла мимо вагона. А бесстрастный голос из динамиков предупредил, что двери закрываются.

Я вскочил на ноги, торопясь выйти, но выход перегородила детская коляска. Двери сомкнулись, и я прислонился к стеклу, пытаясь найти её среди идущих по перрону. Но… я как всегда упустил шанс, подброшенный судьбой. Опять упустил свой шанс. И место на диванчике тоже. Отошёл к противоположной двери и прислонился к поручню. Настя не шла из головы и одну за одной срывала обёртки воспоминаний, небрежно отбрасывая их в сторону, сортируя: «лишнее»; «и помнить не стоит»; «вот же дурак!..» Я пытался вспомнить, когда же я её видел в последний раз.

Получалось, да, тридцать лет назад. Только тогда был сентябрь. Она была в небесно-голубом джемпере с круглым вырезом и вышитой на груди розой в рамке. Словно её грудь была стеной галереи. Картина в раме… и увядающая роза. И в этом вырезе почему-то были видны ключицы и ещё, в тот день было ясно видно, как сильно она похудела, но выглядела потрясно. Светку это очень бесило. Францевну всё выбесило сразу, как только она услышала смех в прихожей. Настёну не видел никто уже почти год, а тут её приманили на пирог, коньяк из чайника и женские посиделки. Приехала Францевна и ей очень хотела собрать их всех вместе, как она говорила: «Весь женсовет до последней шпильки». Светка, помнится, очень злилась, что Настюха не сдаётся, отказывается увидеться, и поэтому названивала ей ежедневно на работу. Там она, по крайней мере, всегда отвечала на звонки. Но Настя всегда находила повод для «не». Не встречаться. Не видеться. Не созваниваться. Аргументы менялись: работа, дети. Дети. Работа.

А тут сдалась. Светка даже приплясывала, перезванивая Францевне сразу, как только положила трубку. «Будет. Будет! Ты же её знаешь, если она сказала: «Да», – то уже обратно не отыграет. Приедет, как миленькая. Как согласилась? Я ей сказала, что тогда мы к ней приедем. Почему не сказала? И это сказала. И она тогда: «Вот уж нет. Лучше я к вам.»

Зачем это нужно было им? Хотя, кому я впариваю? Себе? Францевне нужно было посмотреть на павшую с пьедестала Настёну. Поверженную, раздавленную, беспомощную. Как же и от мужа ушла. И от любовника ушла. И из дома ушла. Как Колобок. Вот женсовету и хотелось посмотреть, как этот Колобок катится по дорожке и желательно под откос. И Светке хотелось. И мне хотелось… чего уж тут. Я ведь тогда готов был и соломки подстелить, и к груди прижать – пусть поплачет, и посочувствовать… Не долго. Пока привыкнет, а потом всех и заменить. И мужа, и любовника, и дом для неё построить. С ума сходил от желания. А рядом Светка. И ей, конечно, перепадало от этого желания. У нас же не только «одну любим – на другой женимся». У нас и по-другому бывает – хотим одну, а жене весь хрен до копейки в виде «неземной страсти посреди ночи» и уж она потом… и подружкам дули крутит, и нам бланманже под рюмку коньяку…

Да. Настёна пришла. И этим бланманже дамочкам по всей раскрашенной, лоснящейся физиономии. Похудевшая. С какой-то немыслимой стрижкой, без налаченных начёсов, в рваных джинсах, с тремя детьми (двумя своими и с Серегиным Тёмкой) и хохочущая. В небесно-голубом джемпере… Дался мне её джемпер! Ах, да – ключицы. Их хотелось коснуться пальцем и спуститься ниже. И сейчас хочется. Постарела. Да. Но хочется расстегнуть пару пуговиц на этой её чёрной рубашке и провести ладонью по шее, ключицам и… чёрт. Эффект всё тот же… чёрт!

В общем, женсовет в отстое. Сидят, как партактив за столом с красной скатертью, а им на все вопросы – «Да, всё хорошо, девочки. А вы как?» И тут Светуська с козырей зашла. Звоночек в дверь протилинькал вовремя. Я, как крайний, пошёл открывать, конечно. А там двое из ларца, не одинаковых в лица. Приглашенные заранее гости. Бывшие. Муж и любовник. И я даже растерялся. Я, как-то за прошлый год, привык, что этих двоих в её жизни уже нет. Ждал вот только пока страсти поулягутся, а тут вона, как поворачивается. Дамы не иначе, как заговор спланировали. В общем, махнул я им, входите мол, идти куда – сами знаете, и на кухню пошёл. Хлопнул рюмашку и жду реакцию на явление бывших в квадрате. И она превзошла. Настёна глянула на обоих, к Тёмке повернулась и бровями повела «Ты в курсе был?», удовлетворённо кивнула. И быстро так, в доли секунды. И снова на парней оглянулась и расплылась в улыбке.

– Что ж, теперь полное собрание мудаков. И за это нужно выпить.

И мы выпили. Не по одной. И весело было почему-то только Настёне. Нет, Светусик с Францевной из кожи лезли, как им хотелось её приземлить. Всё вопросы свои задавали и на жалость давили, всё ждали, когда она не выдержит и сорвётся. И её таки рвануло, только не так, как они ждали. Помяла сигаретку в пальцах, прикурила и так, невзначай, спросила:

– Ну, что? На посошок и мы пойдём? У нас ещё домашка не сделана. А вы тут поговорите… старые друзья. Девочки, все свои вопросы эти двум клоунам зададите, и они вам расскажут всё честно и откровенно, а то пришли, молчат. А что не захотят рассказать, так заврут от чистого сердца, жалея вашу неокрепшее на гражданке воображение. А нам действительно пора. Было здорово вас всех увидеть, но простите, видимся мы с вами, кажется, в последний раз.

Она широко улыбнулась, встала, одновременно раскрытыми ладонями, делая легкое движение вверх. Дети тут же встали и шагнули к ней.

– Не могу пообещать, что буду по вам скучать или, что буду несчастна в разлуке с вами. Изо всех сил буду стараться не быть. С вами было здорово в своё время, но это время уже миновало.

Она коснулась кончиком пальцев своих губ, дунула на раскрытую ладонь, отправляя воздушный поцелуй, и развернулась к двери. Дети шагнули за ней. Тёмка оглянулся на пороге и сказал:

– До свидания. Всё было очень вкусно. – И тоже вышел.

Хлопнула дверь, и я в полной тишине брякнул.

– Пойду провожу. Ночь уже.

И рванул догонять.

Во дворе их уже не было, и я побежал к проспекту в сторону метро. Их не было.

– Что за?.. Уехали что ли на такси?

И тут заметил их, выходящих из круглосуточного комка, смеющихся, разворачивающих мороженное и собирающихся идти не в сторону метро. Прибавил шагу и вскоре их догнал.

– Вы куда? Метро с другой стороны.

– А мы решили, что не хотим его. Надоело. Вся жизнь под землёй. Мы ножками, пешечком. У нас сегодня работа с картами и ориентирование на местности. – Настёна лизнула мороженное и махнула рукой. – Ты иди, Михайлов, домой. Иди. Дома жена. Её старая подруга и два твоих. Верных. Друга. Пока.

И они пошли. Я помню, как стоял дурак дураком, и смотрел им вслед. Уходящим. И, черт возьми, я понимал тогда, что уходят они навсегда. Она уходит навсегда и все мои планы по постепенной осаде, приручению, охмурению, ухаживаю, завоеванию, обладанию и жизнью вот такой, живой жизнью с живой Настёной – вот так же уходят навсегда.

И я кинулся за ними вслед. Удивительно и сейчас, что они меня не прогнали. Я шёл рядом. Карта Питера с проложенным заранее маршрутом кочевала из рук в руки и каждый вёл по ней от точки до точки. Я тоже протянул было руку, но младшенький на полном серьёзе вдруг заявил, что я здесь всего лишь независимый наблюдатель, а Настёна пнула меня локтем в бок и сказала:

– Лучше придумай, где нам на маршруте сделать остановку и выпить чаю горячего или кофе…

Я был счастлив. Я до сих пор помню, как я был счастлив в этот момент. Невиданная до этого ласка – пинок локтем в бок. И я заглянул в карту и пошёл на опережение, нашёл работающее кафе, сделал заказ и выбежал на улицу, размахивая руками и вопя изо всех сил: «Пит-стоп. Пит-стоп…» И Настёна смеялась, и крутила пальцем у виска, и тут же говорила мелким: «Так делать нельзя. Так делают только не воспитанные люди. Но мне сейчас можно – я демонстрирую, как это по-дурацки выглядит. Запомнили? Нельзя. Никогда.» А я плыл в этом смехе. А мне хотелось орать: «Ещё!»

Мы дошли до Витебского, купили билеты на электричку, и присели в вокзальной кафешке ждать. Настины дети привалились с обоих сторон к Тёмке и все задремали. Я заказал нам по рюмке коньяку, и Настя молчала, катая в руках бокал, согревая коньяк, прикасаясь время от времени к краю стекла губами. Она тоже уже устала. И когда объявили электричку с видимым облегчением встала, с сожалением глядя на детей. Ей явно было жаль их будить.

– Я провожу. – И подхватил Настину дочь на руки. Тёмка, мгновенно проснувшийся, тоже сделал с младшим, и мы пошли на перрон. Вошли, сели и… Я довёл их до дома, наблюдая, как уходит из Насти свет, словно кто-то невидимый положил палец на диммер и интенсивность свечения, яркость плавно затухают в ней, сменяясь усталостью в предрассветной мгле.
На подъезде к станции Настя всё-таки разбудила младших и мы пошли к их дому. Дошли и Темка кивнул, прощаясь, и увёл детей.

– Спасибо, что проводил. Правда, Михайлов, спасибо. Это было неожиданно хорошо и очень тепло. – прощаясь, Настя протянула мне руку для пожатия, а я развернул ей ладонью вверх и поцеловал с теплый внутренний сгиб локтя, подтянув рукав выше, и отстранился, не выпуская ладонь и только тогда позвал.

– Настя… Давай сходим на свидание? На первое для начала.

– Для начала? Ты шутишь? Мы знаем друг друга лет десять? – Она замахала свободной рукой, на всякий случай, останавливая мои слова. – Я понимаю. Я понимаю разницу между «мы знакомы много лет» и «свидание», но – нет. И не потому, что с тобой что-то не так. Всё так. И, прости, Михайлов, я знаю, что ты влюблён в придуманную меня. Всё знаю. Но дело не в тебе. Во мне. Я исчерпала кредит доверия. Я больше не верю себе. Себе не доверяю. Вот так глупо – у меня проблемы с доверием себе. Я всё время делаю ошибочные выводы, я тоже придумываю себе любовь, как ты. Не живи в нарисованном мире, Михайлов. И… – она вдруг рассмеялась весело, мгновенно включая в себе полную иллюминацию, – у нас уже было первое свидание. Сегодня ночью. А сейчас будет первый поцелуй.

И она шагнула ко мне поднимая свои руки и забрасывая их на мою шею. И я вдруг смог отпустить её ладонь и коснуться её ключицы и мой палец заскользил по ней, а потом вниз. Она облизнула губы и приблизила своё лицо ко мне. И уже почти коснувшись носом кончика моего, выдохнула:

– Ну же, Михайлов, первый поцелуй.

И я отмер.

А потом шёл назад, к электричке, к жене, к её старой подруге, к своим друзьям: бывшему мужу и бывшему любовнику моей Насти, и смеялся от счастья. И кружил, раскинув руки, и повторял «Первый поцелуй». Первый! Значит будет второй, третий и… Будет! И главное, не пороть горячку. Она и так знает, что я… Пусть научится доверять и себе, и мне. Главное, она знает…

А через пару недель поехал к ним в гости. С тортом и цветами. Их не было. Съехали. В этой квартире уже жили другие люди, и они не имели ни малейшего понятия о ком я спрашиваю. И на своей работе она больше не работала. И дети не учились в этой школе. И Тёма сказал, что он не знает, и даже если бы знал никому не сказал бы, потому что… И я остался в этом городе, в котором её нет. Ни для кого и для меня тоже – нет. Остался. С женой, которая есть…

Я вздрогнул от вопля динамиков и вынырнул из воспоминаний. Обрадовался, что вовремя, и заспешил к выходу. Влился в толпу, выходя из вагона, и вдруг сделал шаг в сторону, отступил к колонне, и оглянулся на электричку, прекрасно понимая, как это глупо – прощаться с местом, подарившем мне пару минут наедине со временем, пожалуй, самым ярким в моей жизни. Двери закрылись и окна вагона поплыли мимо меня, как финальные кадры кино. В одном из них стояла Настёна, упираясь раскрытыми ладонями в стекло и смотрела на меня. Или мимо меня. Или в себя?

И я не шагнул следом… видимо она всё ещё должна себе.

—————————————————————————————————————————————————————————————

«Можно я побуду счастливой? Сколько можно быть терпеливой?.. Лови меня, лови меня… Лови.» * — Д. Арбенина «Кузнечики»