– Собирайся, у нас ЧП районного масштаба! – из-за двери появилась красная щетинистая рожа начальника, подполковника Кубасова. Пожевав сальными от только что съеденного чебурека губами, начальник продолжил: – Шелкопëры из «Рабочего гудка», как только прознают, обязательно напишут фельетон, а у нас будут вынюхивать, что да как. И твой отдел должен быть во всеоружии компетенции.
Кубасов любил щегольнуть малопонятными словесными конструкциями, какими обычно грешат докладчики с трибун всяческих пленумов и конференций. Но в целом выражался по делу: – В дальнем монастыре настоятеля грохнули. «Волга» наша не на ходу, так что дуй до Свиристеловки пригородным, а там участковый на уазике подбросит.
Капитан Клëнов аккуратно сложил в папку бумаги по делу о краже совхозного быка-осеменителя симментальской породы, сдвинул на край стола, выровнял в пенале карандаши, простой и красный, и перьевую ручку. Новое дело действительно обещало быть достойным отдела, в котором капитан служил вот уже пятнадцатый год. Бык-осеменитель попал в разработку тяжких преступлений по статье «хищение социалистической собственности в особо крупных размерах», так как был выкуплен за границей за круглую сумму, причëм в иностранной валюте. Сейчас капитан как раз прикидывал примерную истинную стоимость быка в полновесных советских рублях. Информации остро недоставало. По документам бык фигурировал как «хомозиготный безрогий производитель с индексом племенной ценности TZW 146». Если про BMW капитан краем уха кое-что слышал, то означенный трёхбуквенный индекс оставался для него столь же загадочным, как надпись на заборе – для дореволюционной институтки из Смольного.
Настоятель дальнего монастыря никем и ни за какую валюту не был выкуплен. Хотя, по существу, предстояло и это проверить. Но тогда пришлось бы передать дело, а вместе с тем и лавры по раскрытию, спецам из внешней разведки. Такое Клëнову за всю долгую службу делать не приходилось. Да и не хотелось связываться с суровыми немногословными ребятами, известными лишь по фильмам о разведчиках после программы «Время».
– В дальний? – будто бы уточняя, раздумчиво произнëс капитан. Думать здесь было не о чем: по области оставались всего два действующих монастыря, ближний, на окраине города, и дальний. Названия их, как на грех, не были географически привязанными вроде Горненского или Пюхтицкого, а начинались оба с приставки «Свято-«, так что язык кандидата в члены партии не поворачивался их произнести. Разница была в том, что ближний монастырь был женским, а дальний — мужским. Так что в ближнем при случае могли грохнуть разве что матушку-игуменью, за неимением настоятеля мужского пола.
– В дальний, в дальний! – добродушно-раздражëнно пробасил начальник, доставая из промасленного бумажного пакета очередной чебурек. – На вот, подкрепи свои серые клеточки, – протянул он Клëнову остатки, – глядишь, и дослужишься, наконец, до майорской звезды. Но! – тут Кубасов многозначительно возвысил короткий указательный палец, – путь к майорству лежит строго через членство в партии. А членства достоин человек сознательный, женатый. Так что сперва женись, шельма. Как-никак, сороковник на носу! – и подполковник погрозил перед капитанским носом свеженадкушенным чебуреком.
С созданием ячейки общества Клëнову не везло. Член партии должен иметь идеологически выверенную супругу. А подходящие по возрасту незамужние товарищи женского пола казались ему, как бы помягче выразиться, несколько меркантильными, если не сказать хуже, заражëнными мещанством. Да и случай редко сводил капитана с интересной особой. В отделе по особо тяжким, за неимением достаточного количества таковых преступлений, он служил один. Изредка подбрасывали стажëров. С одной такой шатенистой Катенькой в курсантских погонах он было даже закрутил лямур, пробив по проверенным каналам еë безупречное комсомольское прошлое. Но когда Катенька начала осторожно интересоваться перспективами приобретения кооперативной квартиры, автомашины «Жигули» и дачи в курортном районе, а более всего – ожидаемой прибавкой майорского жалованья, Клëнов изящно сделал Кате ручкой. В смысле, написал куда надо рапорт о еë служебном несоответствии, косвенные причины нашлись. Обиженная девушка даже сделала аборт без всякого нажима с его стороны. Так что Кубасов, безусловно, информированный о проделках подчинëнных, имел все основания именовать Клëнова шельмой, и даже амикошонски грозить чебуреком.
«Почему в дальний? – рассуждал, упруго сбегая по лестнице, капитан. — Уж лучше бы удушили подушкой настоятельницу. Глядишь, разбирая дело приглядел бы себе молоденькую монахиню, обратил еë на путь истинный. Говорят, они все там в монастырях бессребренники, не нужны ни дача, ни машина, ни жалованье. После поспособствовал бы вступлению девахи в Комсомол, с этим попроще, чем с членством в партии. Так бы, глядишь, и получил повышение по службе. Идеологическая перековка юной советской гражданки в нужном направлении дорогого стоит!»
Клëнов не знал, водятся ли в ближнем монастыре юные монахини прелестной наружности, или же одни старые ведьмы идут туда «на покаяние». Заходить в ограду обители просто так, не по делу, не было нужды, да и советская гордость не позволяла. Сами же монахини по городу не шлялись, сидели у себя взаперти, как пчëлы в зимнем улье. По хозяйственным делам помогал им всклокоченный изъеденный оспой немой мужичок, похожий на дореволюционного извозчика. Он и ездил на таратайке, запряжëнной савраской, показывал в разных местах записки от сестëр и привозил им в обитель всë необходимое. Никаких финансовых махинаций, как и вообще преступлений, за мужичком не числилось, посему Клëнов, да и иные сотрудники, с ним не пересекались. А и пересеклись бы – что толку? Какой спрос с немого тëмного человека?
«Хотя, если вдуматься: на какие шиши они все там живут? Стоило бы поспрашивать: не они ли увели из совхозного стойла быка-производителя? Монахини монахинями, да в тихом омуте черти водятся! Говорили же лекторы на курсе Российской истории о пристрастиях Императрицы Екатерины, устроившей специальный станок для встреч с жеребцами…» Тут Клëнов вспомнил некстати свою Екатерину, представил себя на месте жеребца в хитроумно сконструированном станке, передëрнул плечами. Досадливо сплюнул, подняв воротник навстречу мартовскому ветру зашагал в направлении желдорвокзала.
*
Милицейский уазик невесело подпрыгивал на ухабистом просëлке, опасливо вымеряя глубину очередного весеннего разлива. Участковый, лейтенант с короткой смешной фамилией Зуб вводил Клëнова в курс дела. Курс дела начинался с этой самой дороги. По словам лейтенанта, еë вот-вот должны были починить, заасфальтировать и вообще окультурить окружающую местность. А поспособствовать возрождению советской глубинки чудесным образом должна была Римская курия. В царское время поблизости от дороги поляки основали поселение, был у них там заводик скобяных и шорных изделий, а при поселении в двести дворов, совершенно естественно для того времени, костëл. Теперь же потомки благочестивых католиков выписали себе ксендза, и этот-то пан Старчиньский грозится приобщить утерянную паству к служению Святого Римского Престола, а заодно, в качестве компенсации, помочь Советской власти привести в надлежащий порядок окрестную местность.
– А мы что ж? Зачем возражать? С паршивой овцы — хоть шерсти клок, пусть себе окультуривает землю, а там уж можно всë взять и экспроприировать. Международные связи, опять же, нельзя пренебрегать. Начал он, правда, зараза, со строительства нового костëла, старый взорвали немцы при отступлении. Говорит, дескать, без молитвы ни одно дело не спорится. А дорогу – так, кое-где подсыпал щебнем для подвоза стройматериалов, и на том спасибо: не утонем!
– Все они одним миром мазаны! – поëжился на очередном ухабе Клëнов. – А ты что же, с такой-то фамилией, Зуб, из казаков будешь? Помнишь из школьной программы: «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»
– Как не помнить! – осклабился Зуб, обнажая отсутствие левого верхнего клыка. – Так-то я по отцу и матери Зубков, только вот когда тëтка-паспортистка документ выписывала, записала имя-отчество, дошла до фамилии, а тут ей с улицы соседка в окно кричит: «Семëновна! У тебя дома пожар! Нешто ты утюг забыла выключить?» Та сразу ойкнула, да и вывела с перепугу в середине фамилии после «Зуб» твëрдый знак. Соседка в окно смеëтся: «С первым апреля, Семëновна!» А тëтка мне говорит, развела руками: «Ты уж извини, паря! Пущай так оно будет, как есть. Поздравляю тебя с новой фамилией!» Мне-то оно только на руку. Я со школьной скамьи хотел стать милиционером, а одноклассники дразнили «Зубком», как зайца какого-то. Обидно! Глядишь, и дальше бы так пошло. А вон оно как случай повернул, фамилия у меня теперь куда как грозная, милицейская, с твëрдым знаком на конце!
Клëнов повёл плечами, не то соглашаясь, не то просто разминаясь. Ему паспорт выписывали в городе, не в личном присутствии. Только представить, что было бы, выпиши такая же тëтка фамилию «Клёнъ», да ещё, возможно, с мягким знаком в конце. Кубасов бы попросту засмеял. Хотя… Если бы самому Кубасову выписали фамилию » Кубъ»… Капитан усмехнулся, и тут заметил нарисовавшиеся за густым ельником врата обители.
В келье настоятеля уже копошился эксперт-криминалист, по записи в личном деле – Андрей Сергеевич Кобылкин, переиначенный сперва в Андрюшу, затем в Дрюшу, и наконец попросту Юшу Могилкина. «Ещё одна трансформация фамилии, теперь уже сообразно профессиональной деятельности!» – почему-то удовлетворëнно подумал капитан.
– Стойте там! Не затопчите! Следов почти нет! – запротестовал Юша, вытянув перед собой руки в белых перчатках.
– Чем его? – поинтересовался с порога Клëнов, рассматривая уткнувшуюся лицом в туркменский ковëр настоятельскую тушу. – Ножевое? Огнестрельное?
– Какое там! – Юша повëл рукой в сторону орудия убийства, лежащего на стираном, разрезанном по шву полиэтиленовом пакете.
– Кирпич? – почти без удивления констатировал Зуб, выглядывая из-за капитанского плеча.
– Именно! Не колюще-режущее, а дробящее. И само дробящееся в крошку. Кирпич старой кладки, весь в известковом обсеве. Никаких отпечатков, даже потожировых. И собаку на след не пустишь: кирпич сырой, да ещё, извините, в каком-то дерьме. Перебьëт любой запах преступника.
– Ну, откуда этот кирпич, нам известно, – осклабился Зуб, – с развалин старого костëла. Я по печатке узнал, там такие видел, когда старик Силыч место найденного клада показывал. Хотел загнать золотишко скупщикам, старый пройдоха, да нарвался на ювелира из потомков тех же поляков, а там уж кое-какие документы об этом кладе имелись, только вот точного места поляк не знал: взрывом все стены в хлам перемешало.
Клëнов припомнил: точно, в «Рабочем гудке» писали про этот случай, только вот Силыча переименовали в той статье в Махно, а самого Зуба – в лейтенанта Пронина. Возможно, газета до района не дошла, иначе такое посягательство на честь участника раскрытия преступления непременно задело бы участкового.
– Ладно! – деловито подвëл черту Клëнов. – Один подозреваемый, следовательно, налицо: ксендз. Может, не поделили что-то. Возможно, виной богословские споры о письмах патриарха Фотия к Римскому папе, – тут Клëнов не преминул щегольнуть единственно известной ему темой некогда писанного реферата по религиоведению. Правда, зачем ксендзу проносить в настоятельскую келью кирпич, объяснить было трудно. Как ритуальное орудие ликвидации схизматика? Им бы выступать заодно, продавцам опиума для народа, а они как пауки в банке, если только это и взаправду ксендз. Тут капитан вспомнил про лукавого старика: – А что, Силыч не был вхож к настоятелю?
– Да помер он давно. Как за жабры взяли, так и помер! Сто лет уже было, почитай, старику. И на что ему сдались те деньги? Разве что на похороны да поминки! А туда же, пытался мухлевать. Много ещё у нас несознательного элемента из старого, царского времени! – Зуб скроил строгую скорбную гримасу, хоть сейчас ставь на сцену Большого театра в спектакль «Ленин в октябре».
– Что же он, не один такой ветхий старик «в вашем дремучем болотистом крае»? – поинтересовался капитан.
– Да тут только такие и остались. Что молодëжи делать на болотах? Она в райцентр подалась. У поляков – посуше, на взгорке. Там и парни, и молодицы ещё водятся. Оттого и ксендз хорохорится, верует в светлое будущее.
– Неправильно расставляешь акценты, лейтенант! – поправил Клëнов. – Не верует, а вербует! Отсюда у них и «Вербное воскресенье», – хохотнул было собственному каламбуру, но тут же снова собрался.
– Кого тут можно опросить о круге подозреваемых? – обратился к Юше и Зубу одновременно.
Из тени портьеры, из-какой-то не то ниши, не то потайной дверцы, выступил рослый седой старик, прежде не замеченный капитаном. За плечом старика лыбилась молодая сальная физиономия. Оба были в штопаных, но чистых подрясниках.
– Инок Онисим, в миру Пëтр Лаврентьевич Чесноков, участник боëв на Халхин-Голе, – отрекомендовался пожилой.
– Брат Иероним, послушник, – сладостно пропел молодой.
– Что же вы, Пëтр Лаврентьевич, – начал было Клëнов, но тут же осëкся под взглядом прозрачных глаз старца. – У трупа… то есть у покойного, были семья, друзья, любовница?
– Помилуйте, откуда? – непонятно о ком из трёх спрошенных ответствовал старец.
– Как не быть? – возразил молодой. – Монаху без этого никак нельзя! Очень даже может быть!
– Так были или не были? И вообще, с кем убитый поддерживал в последнее время сношения? – нахмурился Клëнов.
Иероним мелким бесом выскочил из-за плеча Онисима, взял капитана под локоть:
– А пойдëмте-ка лучше в трапезную. Чайком напою. С монастырским медком. Пасека у нас своя. Проку от брата Онисима, что пчёл соблюдает. Так-то вредный старик. И любовниц отрицает напрочь. Должно, контуженный на всë хозяйство. Монаху же без любовницы никак нельзя, аки Господу без Церкви. Моя, к примеру, чернявая, чисто библейская Рахиль. А у отца настоятеля, напротив, была рыжая. Он еë называл «моя Магдалина». Не возьму в толк, почему не Суламифь. Видать, не во всëм был грамотен да сведущ. Но только сойдëмся на совместную оргию, так дым коромыслом, хоть святых выноси! – Иероним выдавал монастырские тайны спускаясь по лестнице, продолжая неприятным образом поддерживать капитана под локоток: – Смотрите, не упадите, тут у нас ступеньки щерблëные!
«Ничего, потерпим! — думал Клëнов, – лишь бы говорун не умолк, доложил всë как есть на духу. Вот уже и вторая подозреваемая, «рыжая», нарисовалась. Любовницы, они ой какие злые бывают!» – тут капитан вновь вспомнил про Катеньку, подпилившую-таки напоследок тормоза в служебной капитанской «Волге».
– Да откуда же вы их берëте, любовниц, когда Зуб говорит: кругом одни старики? Со старухами, что ли, греховодничаете? Либо полячек со взгорка соблазнили?
– Те тоже ничего! – едва не облизнулся послушник. – Только женский-то монастырь на что? Вот и общаемся по-братски, по-сестрински, любвеобильно!
«Врëт, должно быть, как сивый мерин! – мысленно поморщился капитан. – Не по подземному же ходу за десятки вëрст монашки к ним шастают!»
– А где сейчас рыжая и твоя чернявая? У себя в монастыре?
– Зачем у себя? У нас отсыпаются, в гостевых келлиях! – блаженно прижмурился бес (так про себя решил отныне называть спутника Клëнов).
– А ещё отец наш панагийку золотую заказывал, – продолжал бес, поспешно переменив тему. – Панагийку у ювелира, не у того поляка, что Силыча на чистую воду вывел, а у самого Абрама Ефимовича, подарок Владыке на день ангела. Панагийка в самый канун преставления прибыла, а там и исчезла.
«Криминальные элементы? Не исключено», – Клëнов мысленно расширял круг подозреваемых, чертыхаясь на очередной выщербленной ступени.
*
Час спустя, забрав для содержания в КПЗ не до конца проспавшихся рыжую и чернявую, Клëнов трясся по колдобинам той же многострадальной дороги. В блокноте в списке подозреваемых кроме выписанных столбиком
«Ксендз,
Ювелир,
Любовницы,
Грабители,»
значилась ещё одна графа:
«Дисидент».
Самое что ни на есть ругательное, хуже грабителя, именование, под которым скрывался некто Григорий Жучков. Сей субъект посетил монастырь накануне трагедии, исповедался у настоятеля и скрытно покинул обитель в неизвестное время в неизвестном направлении.
– Что же вы, и вправду монахини? Где же ваши рясы? – интересовался, больше чтобы развеять скуку дороги, Клëнов.
– Трудницы, – томно взмахивала ресницами рыжая, – несëм посильные труды, по уговору числимся на полном монастырском довольствии, матушка настоятельница молится о наших грешных душах. Кстати, я теперь свободна, могу составить приятную компанию, при определëнных условиях, – тут она гациозно скользнула ладонью по бедру, приподняла подол до какого-то кружевного, явно капиталистического происхождения, нижнего бельишка.
Клëнов поморщился, свернул беседу, уставился в мутное, посеребренное сумерками окно. «За что боролись? – подумалось ему шаблонно. – Какое тут, к чертям, дело революции? Сплошной срам, Содом и Гоморра! »
Ксендза на месте застать не удалось, тот отбыл по строительным вопросам в город. Сдав красоток в обезьянник, Клëнов, усталый, отправился домой. Снился ему в эту ночь лабиринт, по которому неслась толпа минотавров, порождëнных распутными монахинями от симментальского быка.
*
Утро принесло разочарование.
– Да, отпустили! По звонку сверху! Не виноватые они, об этом даны жесточайшие гарантии! – Кубасов провёл ребром ладони по горлу, то ли намекая: «Нахлебался я этого!», то ли подсказывая Клëнову о его дальнейшей судьбе в случае возражений. – К тому же характеристики с места учëбы Магде Кубичек и Софии Кац даны самые положительные: комсомольские активистки, общественницы, спортсменки, добровольные почëтные доноры.
– С какого такого места учëбы? Из монастыря? – недоумевал Клëнов.
– Зачем из монастыря? Из театрального и с филфака. Да, они не отличницы, но хорошистки, регулярно получают повышенную стипендию.
«Вот давалки! И там кому-то подмахивают! Не иначе, ректору! На уровне деканов такие вопросы вряд ли решаются», — расстроился Клëнов.
День прошёл в допросах возможно причастных к происшествию граждан. Вместе со вчерашними записями блокнот Клëнова представлял теперь тесно заплетëнный клубок лжи, из которого предстояло выудить живой росток истины.
Абрам Ефимович, первым, как честный пионер, явившийся на дознание, поднимал кверху редкие брови, выпучивал и без того выпуклые за толстыми линзами очков глаза:
– Какая-такая панагия, милейший? Я могу без труда повторить вещицы Фаберже, но предавать веру предков, вы уж извините! Вы таки не читали «Шулхан арух»? Что общего имеют правоверный иудей и акум с крестом? – и влажные глаза ювелира наливались праведным негодованием.
Адам Юзефович Старчиньский, которого Клëнову почему-то приятно было именовать просто ксендзом, вероятно, в пику монастырской братии, строго поджимая губы отметал всяческие подозрения:
– Ваш кирпич не от кирхи. На тех литеры с двумя точками, а здесь, вы видите, с одной. Из такого же был построен завод. Он тоже был взорван, и местное население растащило кирпичи для хозяйственных нужд. Этот, – тут он брезгливо поморщился, – как видно, служил основанием чьей-то уборной.
«Неужели кто-то из местных стариков? А мотив? Да и хватило бы сил у старого человека так приложить кирпичом борова-настоятеля? Височная кость изрядно проломлена!» – размышлял капитан, но тут же представил бодрого, полного сил пасечника-старца Онисима.
В классическом английском детективе виновником убийства всегда являлся дворецкий. В монастыре, кроме старого пасечника, были ещё эконом, ключарь, вратарь (смешная должность дл монаха!), пара совсем ветхих старцев-схимников, да два послушника, один из которых глуповатый, а другой — тот самый «бес». И все, кроме беса, готовы были поклясться, что никаких любовниц при настоятеле не было, никаких оргий в монастыре не водилось. Схимники — те и вовсе онемели от ужаса при вопросе «в лоб», только мелко крестились, да перебирали иноческие чëтки-лестовки. Никто из них и не помышлял о каких-то «гостевых кельях» в монастыре.
» Как бы не так! – думал Клëнов. – Врут старые бестии, покрывают своего покойного «отца». Капитан ведь сам, по наводке беса, извлëк из мягких постелей освобождëнных поутру «студенток-комсомолок». Проходя мимо инока Онисима та, что оказалась театралкой, процитировала какую-то пьесу: «Да крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть! » И где же тут правда? Голова шла кругом!
Онисим напоминал капитану строки Лермонтовского «Мцыри»: «Старик, я слышал много раз, что ты меня от смерти спас…» Продолжение само собой возникло в памяти, когда перед Клëновым предстал, «угрюм и одинок», Григорий Жучков. Он и не думал скрываться, пришёл с собранным чемоданом в ОВИР за разрешением на отъезд к родному дяде. Дядя, сержант, дошедший до Берлина, подлейшим образом предал Родину, осел в капиталистической Швеции, открыл не то собственную булочную, не то производство простокваши.
– Раз уж отец настоятель мëртв, я думаю, ему не повредит, – лепетал дисидент. – Это он по своим каналам помог найти дядю и связаться с ним. Я безмерно благодарен…
«Благодарность благодарностью, только если была панагия, надо еë найти. Она и укажет убийцу, а заодно обличит лукавого ювелира. Это простейший путь к истине!» – прищуривался, закуривая, Клëнов.
*
В зашторенном кабинете царила почти могильная прохлада. Зелёная лампа освещала лицо собеседника. Глаза были прозрачны, но не как у Онисима, льдистые и как бы оскольчатые.
– Вы хорошо поработали, товарищ Клëнов. Антисоветчик пойдëт по уголовной, не по политической, без «венца мученика». Старому еврею прищемили хвост, пусть не спешит в Страну Обетованную.
Но вы тоже помните: мы всë про вас знаем.
По спине майора Клëнова пробежал холодок.
– Нам нужны свои люди везде. Особенно там, где продаëтся опиум для народа. Одурманенные граждане доверчивы, рассказывают многое, чего не сболтнут в моëм или в милицейском присутствии.
Есть перспективная тема для вас. Будучи неженатым, вы можете быть рекомендованы, скажем, в Одесскую семинарию. К возвращению старичьë в монастыре перемрëт, контингент сменится. А дисиденты на исповеди останутся.
Можете выбрать путь католика. Пана Старчиньского со временем мы нежно подвинем, пусть отдохнëт от трудов.
Можете, наконец, просто войти в нашу систему, пока как рядовой дознаватель, при этом восстановив справедливость, – тут он обернулся к двери за портьерой, такой же потайной, как в покоях настоятеля. Оттуда по знаку вышли рыжая Магда в наряде ундины, одетая кармелиткой красотка Кац, и в довершение — в скрипящей кожанке, красной косынке, с бутафорским деревянным маузером… Да-да, та самая Катерина!
– Свободная любовь у нас не запрещена, несмотря на принадлежность к партии. У нас не просто социализм, у нас – сверхсистема, которая сохранится на-всег-да. – Последнее слово он произнëс чëтко-раздельно, по слогам. И продолжил заговорщицки: – Даже в случае реставрации капитализма!
– Хотите, – продолжил он доверительно, – выбирайте нашу сладкую мармеладную Соню, агент Бес сдал еë по описи подчистую. Можете взяться хоть за всех трёх, если здоровье позволит! Брата Иеронима не опасайтесь, мы направляем его в Абхазию, там настоятель также мутит, заигрывает с местными антисоветчиками. Не на каждого Троцкого, увы, найдëтся отдельный Меркадер. Всегда помните про булыжник, орудие пролетариата! А кое-где и ледоруб! – тут мрачный собеседник просиял золотой фиксой на месте выбитого верхнего левого клыка.
Клëнову показалось, что товарищ Дзержинский над кожаным креслом особиста, прежде безучастно смотревший с портрета куда-то в сторону, хулигански подмигнул, осклабился в подобной ухмылке, блеснув фиксой на том же месте, но уже бесповоротно железной, как тюремный засов.
