Рассказ №1 Вместо сердца

Минута тридцать семь. Предел. Тележа с ненавистью посмотрел на свои всесезонные шины: исцарапанные боковины, небольшая, но приметная грыжа на левом переднем после вчерашней разгрузки товарняка, с убитым постоянными тренировками протектором. Ничего, заживет.
— Всё самоистезаешься?
Казик подкатил к ездовой дорожке, потягивая что-то через трубочку. Наверняка, опять присадку.
— Не стараешься — быстро не катаешься.
— А мне мама говорит беречь сердце — его на весь срок эксплуатации одно выдают!
— Именно поэтому ты эту гадость пьешь.
— Сам ты гадость! Это, — Казик гордо продемонстрировал канистрочку с цветастой надписью и изображением лыбящегося во все фары карьерного самосвала, — богатый серой и фосфором питательный масляный коктейль, вот!
— И как перелил — там же сетка? Смотри, мать узнает.
— Не узнает, — отмахнулся будущий самосвал, брякнув уже нарощенным на базу детским кузовом. — А отец не выдаст. Сам такой же был, говорит. «И ничего — вон прорабом стал».
Тележа вспомнил отца Казика — грузного, неряшливого самосвала с ржавыми крыльями и подтекающим баком, от которого вечно пахло перегретым трансмиссионным маслом. Нет, таким он быть не хочет — вечно, до самой Свалки возить землю из одной ямы в другую.
— Пошли шайбу погоняем — там свои километры доездишь. Меня за тобой и отправили.
— Ты естественно сам вызвался: «Я быстро», а пока в крысу присадку засосал.
— Читаешь меня как руководство открытое, — зачихал самосвальчик и бодро покатил в сторону Коробки.
— Мог бы и поделиться.
— Сам сказал, что это вредно и гадость.
— Сказал.
Тележа бы, на самом деле, не отказался от пары глотков — смазать внутрянку чем получше, чем рапсовый суррогат, который получала мать по социалке раз в полгода. Но раз сказал — значит сказал. Отец говорил: «Слово твое весомо, пока ты сам знаешь его вес. А если оно для тебя ничего не значит, так и от других не жди другого». От отца остались только его нравоучения, на которые тот был горазд. И неприметный спрессованный всё более ржавый с каждым годом кубик с датами на Свалке.
В коробке уже тусовались пацаны. Бульдо, сегодня в красно-белой ливрее с «колом» на борту, подпирал ворота, ерзая массивным задом и подергивая детским ковшом. Ему готовился пробивать такой же, как и Тележа, «базовый» Колёсик в истертых великоватых, но настоящих шиповках.
Судя по тому, как напрягся и подался вперед черно-оранжевый Бусик, шайба была его.
— Дарова, колесные.
— Казик, тебя только за Ржой посылать. Телек, а ты че опять шины жег?
— А тебя ездит, где я был? Играть давайте, — буркнул Тележа. — Я и Жора капитаны. Остальные стройся. Бусик, да не копти, ничего твоей шайбе не сделается. Колёсик, пробей ты уже, че как каток тормозишь. Басик, как всегда потрясно выглядишь — тебе очень идет розовый.
Миниатюрная сестра Бусика в розовом корпусе минивенчика застенчиво поморгала фарами.
Капитаны набрали команды, и игра началась.
***
— Может все-таки к Ламбе Формуловичу пойдешь, а? Я замолвлю словечко, да он и так к тебе присматривался.
Жориковские продули и сейчас растрясали бардачки на канистру газировки.
— Там платят?
— Ну, — Бульдо замялся. — Взрослым платят. Ну если скауты заинтересуются…
— Скажи мне: а я взрослый?
— Ну так… Не очень. Но будешь же.
— Я до тех пор на воське сдетонирую.
— Не передумал значит?
— Нет.
— А школа?
— А в ней платят?
Бульдо вздохнул. Ему было жалко друга, у которого завтра кончится детство.
***
Уже темнело. Нижние этажи огромного наземного паркинга светились приветливым теплым светом. Звучала музыка, веселые чихания двигателей всех литражей. Чем выше, тем меньше было этого уюта. А ближе к вершине, даже стены пропали и оставались только открытые социальные места. Ему было почти на самый верх. А это значило бесконечные пандусы, по которым почти в полной темноте катались подозрительные личности, которые могли шины проколоть просто чтобы поржать, а может что и похуже. Может и не ехать? Закатиться под временный навес во дворе и до утра…
Тележа решительно покатился вперед и начал долгий подъем наверх — лифт социальным не полагался.
Мать спала, периодически вздрагивая во сне и испуская газы. Даже не сняла корпус уборщицы — так и заснула. На грязном полу валялась пустая канистра — судя по запаху — суррогатный шестьдесят шестой, которым барыжили бензовозы с юга «на разлив».
«Я родилась, когда, ик, еще писятку всем лили, сопляк», — говорила мать на укоры сына, что когда-нибудь сердце сдетонирует с этого палева. Хотя сама прекрасно знала, что в ее свидетельстве о сборке она относилась к поколению «восьмидесятников».
Да чего уж, Тележа сам восмидесятку кушал. Изжога с него была ужасающая, но зарплаты уборщицы хватало только на такой, а детский бесплатный «девяносто пятый» им перестали давать, когда Тележе стукнуло шесть. С тех пор только по праздникам мать торжественно приносила чистенькую новенькую пол литру с девяносто пятым. Которой хватало только чуть раскрасить выцветающие воспоминания из бесконечного далекого прошлого, когда еще отец был и всё у них было.
Тележа аккуратно снял ржавый разболтанный корпус с остатками синей краски на облупившихся бортах. Мать заерзала и, не просыпаясь, засопела ровно на холостых. Поднявшийся холодный мокрый ветер унес застоявшийся вонючий выхлоп и запах старого, давно требующего замены, масла.
«Ничего, мам, завтра устроюсь на работу. И вот тогда заживем. Летунам много платят».
Он немного прибрался в их закутке, перекусил остатками позавчерашнего бензина, проверил, что батина перегоревшая лампочка из «стопа» в бардачке и он ее не забудет утром, лег спать. Снился ему бескрайний, залитыми пронзительно желтыми лучами Аэродром, где Ростислав, огромный транспортный самолет призывно махал ему крылом, а в распахнутом отсеке шасси было как раз одно свободное местечко.
А может и не сон это был, а ближайшее будущее.
***
— Телегий Заправщич?
— Я, — Тележа робел, хотя такое состояние было ему не свойственно.
— Давай за мной, — деловитый погрузчик в голубой ливрее «Воздушников» не дожидаясь и не оборачиваясь покатил вперед. — Не передумал? Назад пути не будет.
— А нету у меня этого назада.
— Понимаю.
Погрузчик больше ничего не говорил, пока они через шумные и многомашинные помещения, где стояли разнообразные самолеты, всех размеров и расцветок, не доехали до ангара, в котором стоял винтовой «шестидесятник», по-старчески ворчащий на суетящихся ремонтников.
— Дядь Поршень, вы же оставляли заявку на шасиста?
— Уж месяц как, — чуть довернулся к говорящим самолет, распугивая персонал. — Неужто счастье мне привалило?
— Вот.
Тележа был разочарован. Почему-то, по рассказам отца, ему казалось, что летают только молодые — как минимум, турбо-реактивные. Вот те, мимо которых они ехали почти десять минут. А этот старик… Он же поршневой! С двумя устаревшими еще лет пятьдесят назад сердцами. А как же огромный восьми сердечный богатырь Ростислав…
— Эй ты, как там тебя, едь сюды, устраивайся, знакомься с ребятами, да через двадцать минут взлетаем.
— Телегий я…
Но старому Поршню было плевать — он вернулся к ругани с ремонтниками, которые пытались ему расклинить один из элеронов.
— Ну, бывай. Оплата за рейс туда-обратно. Выходных нет. Отдыхаем, когда погода нелетная. Можешь в это время помогать ремонтникам — тоже оплачивается. Заправка — восьмидесятым бесплатно, что повкуснее — за доплату. Сам решишь, нужно ли оно тебе, но я бы настоятельно советовал. Вулканизация бесплатно, но там очередь — нужно заранее занимать. Отдыхать на общей стоянке — ребята покажут. Если будут вопросы — найди меня. Я в пятом ангаре обычно.
Еще раз осмотревшись, запомнив номер ангара, Тележа подкатился к открытым сейчас отсекам шасистов. Место было в левом.
— Молодой, эй, сюда иди, — грубо позвал его оттуда «базовый». Шасистами и могли работать только «базовые» — те, кому родители в детстве не выбрали «судьбу», приварив первые части корпусов и те, которые так и не удосужились нарастить что-то себе сами. Судя по сиплому голосу и несвязной речи, говоривший уже давно смирился со своей долей и плотно сидел на присадках. — Задником будешь, понял?
— Сиплый, побойся Первой Искры, он же первый раз! Новичков передниками ставят всегда.
— Заглохни, Пастух.
— Да я что, я ничего…
— Слушай сюда, пацан. Ты сам сюда влез и, пока не поздно, я хочу, чтобы ты понял, что это всё — мазут вонючий. Тупик! Вот как слетаем, сразу и вали — не жди оплаты. Получишь оплаты — потом контракт уже вступит в силу. А сбежишь — так ничего не предъявят. А чтобы лучше прочувствовал, будешь задником. Хромой, двигайся.
Кривобокий Хромой молча освободил крайнее место в отсеке и помог пристегнуться Тележе. С другой стороны, все три места были заняты.
— Готовы? — прогудел сверху голос Поршня.
— Готовы, — за всех ответил Сиплый, занявший переднее место рулевого.
Самолет, кряхтя, аккуратно втянул опоры и опустился на охнувших шасистов, и тут же, по команде Сиплого, они потащили тушу назад, на свет, на выход из ангара.
— Веселее, мать вашу так, — Лысый, я все вижу, выхлопной коллектор тебе в бак. Молодой, не расслабляйся — видишь чуть в бок уводит. Сейчас шеф заведется — веселее будет.
— К пятому на погрузку, — прогудел Поршень, запуская оба сердца на маршевый режим.
Стало легче, самолет уже ехал сам.
Тележа думал, что будет тяжелее, но вроде справлялся. Поймал ритм, когда нужно ускоряться, когда замедляться — Сиплый был явно опытный и руководил командой резкими четкими фразами.
И только стоило расслабиться и поверить, что все не так и плохо, аппарель Поршня открылась и в него стали затаскивать тюки и коробки на поддонах. С каждым новым становилось тяжелее. Шасисты только поскрипывали, но молчали. Им-то было не привыкать.
— Держись, малец, — прохрипел Пастух, — знаю, что тяжело. Но скоро все закончится. Тебе за это и платят.
— Угу, — прокряхтел Тележа.
Самолет наконец загрузили, и он вальяжно, валко, важно гудя винтами покатился по рулежке к взлетке. Видно по сторонам ничего не было — мешали створки отсека. Только мелькали белые полосы разметки с номерами и буквами, но отец рассказывал, как взлетают самолеты. Сейчас они еще покатаются, потом остановятся и будет самое волнительное…
И они действительно катились, стояли, подкатывались. От перегрузки и с непривычки колеса у Тележи разъезжались в стороны. Оси, казалось, вот-вот лопнут, а сердце — взорвется. Но каждый раз он находил силы и толкал тяжелую тушу Поршня вперед на новые десять метров.
Внезапно, среди гула двигателей он услышал истеричные взвизги мотора на перегазовке и визг шин. А через секунду прямо к ним под створки с трудом протиснулся спортивный мотоцикл.
Тележа, от удивления, пропустил такт, дернувшись корпусом — двухколесные были редкостью и относились к элите их мира.
— Есть у кого что-нибудь? Хоть что? — заорала девушка.
Все молчали.
— Любая маленькая вещь. Вопрос жизни и смерти! Срочно! Ну мужикиииии!
Да какая девушка — девчонка. Да и не влез бы взрослый байк к ним. И столько у нее в голосе было мольбы…
— Ну… У меня… — Тележа достал лампочку отца. — Ламп…
— Давай. Лампа была выдрана у него из бардачка, а взамен был заброшен какой-то предмет. — Тебя как зовут?
— Тележа.
— А меня — Мотя.
Он ощутил касание поля на капоте, и Мотя умчалась.
На удивление, никаких комментариев не последовало. Похоже, мужикам было все равно.
Тележа же пытался разобраться в своих эмоциях: ему было жалко лампочку, которую он хранил много лет, но, в то же время, он чувствовал, что только что с ним случилось что-то очень важное, что может изменить всю его жизнь. И ощущение, что в плавном скучном течении жизни что-то произойдет будоражило подкапотное пространство. А еще поцелуй. Нет, он уже касался полями с девчонками. Но как-то не так, по-другому. А тут. А тут как мечталось. А тут — сладко до истомы, до спущенных шин, до вырванного с мясом ниппеля. Самолет тем временем добрался до взлетки.
Двигатели натужно взвыли, хотя самолет оставался на месте.
— Вот сейчас — держись, братишка, — услышал он шепот Хромого. Тележа стряхнул с себя наваждение — и правда не время сейчас совсем.
Сиплый же скомандовал: «Держим»!
Самолет с каждой секундой заваливался назад, перенося вес на Тележу. Справа хрипел другой шасист.
Неудержимо тащило вперед, но пока было нельзя.
«Всё, сейчас сдохну».
И тут же мысль: «И не узнаешь, что у тебя сейчас в бардачке». И следующая: «И её не увидишь больше».
И он, превозмогая, распрямился, и крепче вцепился в асфальт своим неглубоким еще юношеским протектором.
Самолет наконец дал отмашку и Сиплый крикнул: «Отпускай!»
Еще сильнее завалившись на уже теряющего сознания парня, стал быстро разгоняться и вскоре взлетел. На Тележу вдруг и ежемоментно накатилось одуряющее чувство невесомости, когда сердце рвалось одновременно во все стороны. А под ним стремительно проносились какие-то дороги, лесополосы, поля, речушки. Он бы смотрел и смотрел, да только створки отсека с ужасающим скрипом поползли вверх, отрезая их от внешнего мира.
— Молодцы, — донесся издалека голос Сиплового. — Юнга, ты там живой?
— Да, — еле-еле просипел Тележа.
— Эй, хорош сипеть, это я Сиплый. Подсидеть вздумал?
Шасисты грянули со смеху, разряжая обстановку.
— Молодец, хвалю. Но я бы тебе все же советовал бежать. Тебе сегодня очень повезло — шли с неполной загрузкой. Вот и думай, над тем, что я сказал.
— Спасибо, я подумаю. Честно.
— А теперь всем спать два часа.
***
Удивительно, но похоже никто не заметил, что та внезапная гостья что-то кинула ему, а не только забрала. Очень хотелось посмотреть. Но было темно, а включение фар неминуемо разбудит окружающих. Придется терпеть.
Сон не шел. Ныли перенапрягшиеся оси, сердце просто требовало нормальной смазки, а в баке голодно урчало — зря утром до полного не залил.
Просто слушать храп соседей было безумно скучно, а в голову, как назло, лезли только плохие воспоминания и всякое несбывшееся, когда он что-то не сделал, не сказал, и прочая неприятная гадость… Это были долгие два часа. Из развлечения получилось найти только расслабившуюся гайку на одном из креплений, которая дребезжала и норовила отлететь. И Тележа принялся ее пытаться закрутить полем. Поле у него было откровенно слабое — он никогда не пытался его целенаправленно развивать — это всяким художникам, ученым и ворам оно нужно. А он всегда себя в спорте видел — а в шинбол полем играть нельзя.
Но то, как мотоцикл закинула ему с метра предмет ровно в узкий бардачок его впечатлило. Так он и пытался затянуть обратно гайку весь полет, впрочем, без особого успеха, повернув ее всего на один оборот. Ну хоть не слетит.
Посадка прошла еще тяжелее чем взлет — Поршень плюхнулся на задников, и эти секунды, пока самолет ехал по взлетке фактически на двух шасистах, запомнятся на всю жизнь. Но, как и все остальное, это прошло. И, закатив уже разгруженный транспортник в ангар передохнуть, все поехали обедать.
После перенесенного, даже бодяжный восьмидесятый лился в бак как по синтетике. Да и того же масла плеснули хоть и минерального, но приличного качества и вдосталь: «Ну, с первым полетом, летун». Это Поршень подкинул с барского плеча.
И вот долгожданное свободное время — немного, но личное. Ангар, где их оставили, ничем не отличался от предыдущего. Разве что ремонтники были других моделей, колеса с непривычным рисунком, музыка другая и запахи. В полу распахнутые ворота лилось то же солнце и был виден кусочек того же неба.
Тележа нашел укромный закуток среди стеллажей с запчастями, куда как раз падал солнечный луч, разгоняя общий полумрак.
В бардачке лежал блестящий металлический цилиндрик. Явно полый внутри — слишком он был легкий для цельнолитого. Но найти хоть единую трещинку, чтобы открыть его, не удавалось. И что с ним делать? Тележа еще покрутил его так и эдак и спрятал обратно.
Хотел уже возвращаться, но вкатившаяся в ангар троица заставила подсознательно прижаться к полу. Гости в черных обтекаемых корпусах с наглухо тонированными стеклами на повышенных поговорили с Сиплым, который сперва хорохорился, но после полученного удара шокером, как-то притих и начал озираться в поисках кого-то. Учитывая, что остальная пятерка была рядом с ним, не нужно было долго думать, кого он высматривал.
Может сейчас рвануть на полной, не зря же тренировался, уйти резким виражом — он маленький, не отягощенный громоздким корпусом. Среди тесных служебных помещений его не догонят. Ну а дальше что? Он останется один в незнакомом городе без денег, без документов. Его единственная надежда вернуться домой — самолет и вот эти шестеро во главе с запуганным Сиплым. А значит, нельзя уезжать — это глупый поступок. Но и отдавать цилиндрик тоже нельзя — ведь его у него нет и быть не может. Хотя, стоп. Это тоже глупо. Есть — они же точно знают, что Мотя ему что-то передала — наверняка уже его лампочку у нее отобрали.
Тележа порылся в ящиках и нашел крайне похожую на цилиндрик втулку. Она и заняла место в бардачке, а цилиндр он, тяжело вздохнув, спрятал в резонатор, пропихнув в выхлопную трубу. Было не очень приятно, но там будут искать в последнюю очередь. Если вообще будут.
— Вот он! Вот! Эй, как тебя, юнга, едь сюда!
Сиплый суетился, гости же застыли неподвижно.
— Что случилось? Я задремал.
— Вот! Он задремал. Никуда не уезжал, не скрывался и не собирался. Пожалуйста, спрашивайте что угодно.
— Чьто передал твоя мото? — безжалостно коверкая слова выдал один из абсолютно одинаковых бандитов. Ну а кто это еще мог быть?
— Что-то закинула в бардачок — я еще не смотрел. В самолете было темно, а п…
Его грубо подтянули к себе, резко открыли отсек, выдирая из пазов и вытащили втулку. Тщательно осмотрели со всех сторон, потом резко выбросили, как что-то ненужное, развернулись и уехали.
— Ууух, — выдохнули все, пока Тележа, морщась от боли, пытался приладить на место выдранную крышку.
— Че правда не смотрел? — подозрительно прошептал Сиплый.
— Конечно! Когда?
— Ну, парень… Чтобы ты не сделал, не делай так больше. Пойду-ка потороплю Поршня, может получится пораньше вылететь.
Бригадир старательно не хотел знать подробностей — Тележа был этому искренне рад. Интересно, Мотя жива? Как вернутся — обязательно её поищет. Хотя как найти её он пока не представлял. Чем не цель, которая, как известно, должна быть почти недостижимой.
«А она красивая». Весь обратный полет он думал о ней, о том какая она не такая. И постоянно пытался вспомнить уже выветрившийся поцелуй, самостоятельно придумывая себе детали этой неожиданной встречи.
***
В аэропорту их ждали. Как только Поршень, кряхтя, выдвинул опоры и освободил шасистов, к ним тут же подъехали трое. Только на этот раз эти были из Бюро.
— Телегий Заправщич, — он не спрашивал, а утверждал, — за мной.
Два других безопасника взяли его в коробочку.
— А оплата за рейс?
Но его уже сжали с боков, приподнимая над полом и быстро повезли. Через ангары, через полосы, под крыльями дремлющих самолетов. Пока они не оказались в большом сером здании. После вечернего мягкого розового света заходящего солнца, белый голубоватый холодный свет ламп внутри казенного здания казался мертвенным и неживым.
Особенно жутко было внутри серо-стального куба, куда его притащили, оставив наедине с серым седаном устаревшего лет двадцать назад рубленого дизайна без намека на аэродинамику.
— Что кинула вам в бардачок мотоциклетта?
Какой неожиданный вопрос.
— Я не успел рассмотреть. Сначала был взлет, где я чуть не умер. Потом темнота. Потом эти черные.
Квадратный не прерывал.
— Я мельком успел увидеть какой-то металлический цилиндр. Он их явно не устроил — их главный выкинул его как мусор.
— Размер цилиндра?
— Ох… Сантиметров три. Тяжелый на вид. Когда упал — громко звякнул.
— Точно не он, — себе под нос буркнул Квадратный. — Что-то еще?
— Ну Черный понимал по-нашему и лишь делал вид, что плохо знает язык. Слишком внимательно слушал объяснения Сиплового. Это наш Передний. И сразу понял, когда я сказал про бардачок.
— Понятно. Свободен. Город не покидать. Бывшего твоего работодателя мы известили, как и твою мать.
Бывшего работодателя. Ну что ж… Вагоны разгружать тоже работа.
— Простите, можно вопрос?
— Да?
— А Мотя. Она жива?
— Зачем она тебе?
— Ну… Понравилась. И мне кажется, она попала в беду. Ну и может… Я как-то бы мог ей помочь. Она показалась веселой девчонкой…
Квадратный смерил меня тяжелым взглядом. Потом сказал к кому-то обращаясь:
«Вот ему её и отдадим, раз она ему интересна. Да. Тебе не всё равно? Да. Однозначно лучше — там ей хана. Справится. Решили».
— За мной.
Они ехали по гулким длинным пустым коридорам. Вскоре, цвет стен с серого изменился на бежевый. Появились растения в кадках и окна, в которых солнце падало за далекие холмы. Очевидно, они переехали в другое здание.
Около одной из неприметных дверей с порядковым номером они остановились.
— Готов взять на себя ответственность?
— Эм…
В комнате на кушетке лежала базовая. Вернее, только половина. Два колеса на длинных самодельных штангах, повернутый вверх искромсанный корпус со следами грубой сварки. Тележа слышал про такое — закисные бароны воровали базовых малышей и переделывали их в двухколесников, чтобы те развозили закись. Он думал, что это страшилки для непослушных детей, но все оказалось правдой.
Были и две свежие пулевые дыры с потеками масла вокруг и опаленными пятнами, заделанными уже более аккуратно.
— Если готов — забирай.
— А если не готов? — Тележе вдруг стало страшно при виде искалеченной девочки, судя по размерам блока с сердцем, едва ли не моложе его.
— В детский гараж.
— Это… вы её?
— Нет. Она сбежала от хозяев, украв кое-что важное. За это её убили. Но девочка оказалась живучей. Решишься — забирай. Документы на нее сделали. Не решишься — просто уезжай. Направо до конца коридора и вниз.
Тележа аккуратно приблизился.
— Мотя?
Она вздрогнула и попыталась вжаться в кушетку.
— Это я, Тележа.
— Лампочку отобрали. Я не смогу её тебе вернуть.
Сухой безжизненный голос без капли эмоции.
— Да и шатун с ней. Ты как?
Она ничего не ответила.
Тележа оглянулся за поддержкой, но в палате они остались одни.
— Понимаешь. Они говорят, что хотят тебя в детский гараж. Я там был. Год. Пока мама… Короче, там плохо. Очень плохо. У меня есть крыша над головой. Это не много. Но мы справимся. Вместе справимся.
— Я чудовище.
— Я работать буду — корпус тебе купим на разборе, а тетя Комба под тебя его перекроит. А потом и настоящий купим. Снова будешь мотоциклеттой.
Она заплакала. А он стоял рядом — просто, чтобы она чувствовала, что не одна.
— Поехали, — сказал он спустя двадцать минут, когда к ним заглянула санитарка и многозначительно покашляла, — а то закроют двери и придется всю ночь тут торчать. А еще хуже — передумают. А там такой красивый закат. И в школу утром рано вставать.
Она заворочалась. С большим трудом сползла с кушетки и непременно упала бы, если бы Тележа ее не подхватил, подставив корпус.
— Ты сильный, — она хихикнула через слезы.
— Дык! Задник, как никак.
Хмурый охранник на пропускном пункте закинул в бардачок Тележе какие-то документы, даже не потребовав ничего подписывать.
***
К паркингу они добрались уже глубоко за полночь. Мотя совсем вымоталась, из нее опять начало сочится масло. Наверх по всем пандусам ее пришлось тащить на себе.
Дома было всё как обычно. Мать спала в обнимку с канистрой с непонятным содержимым и испускала газы. Тележа ласково погладил её по корпусу. Все же забрала его из детского гаража. И он это никогда не забудет. Теперь он хоть немного, да вернет долг перед судьбой.
Мотя спала, где он ее положил, вздрагивая во сне и постанывая. Он придвинулся ближе, пытаясь укрыть обоих своим куцым брезентовым чехлом. Она прижалась к нему и успокоилась. Только тогда Тележа позволил себе провалиться в черноту.
Снилось ему, как они вдвоем летят по скоростному шоссе: он в спортивном обтекаемом Вайпере в красно-белой ливрее и сверхсовременных адаптивных шиповках, а она — в изящном стремительном розовом корпусе гоночной Хаябусы. Они смеются, обгоняя друг друга и уворачиваясь от встречных тихоходов, сердито ругающихся на обнаглевшую молодежь. Им было здорово и ничего не могло помешать их счастью.
А может и не сон это был, а ближайшее будущее.
***
Да что же там мешается в выхлопной трубе!