Рассказ №12 Дело о цветах

Василич со многими бухал. С Мироновым, с Леоновым, с Томом… как его… Крузом. И с женой его. Бывшей, правда. Даже с Кларком Гейблом и Вивьен Ли, но не зашло. С Марго Робби как-то лучше получалось. Такая девушка замечательная, что никакого пива не надо. Не, ну а чо? Ставишь кино на паузу и вперед!
Илья Васильевич Воронцов отодвинул пустой стакан. Посмотрел в окно: там, в снежной, вихрящейся пелене, в густых синих сумерках, медленно проплывал горный хребет. Какой именно? Да пес его знает. Нет людей — нет и названий. А железноголовым человеческие названия ни к чему.
Канатную дорогу они протянули между западным и восточным поселениями. Нафиг эта канатка нужна? Жили бы все вместе, в одной деревне, что им мешает… Иногда Василич думал, что дорогу они построили исключительно для того, чтобы им было чем заняться — смазывать, ремонтировать. Запчасти производить. А то ведь какой смысл в твоем существовании? Даже роботам нужен смысл. Тем более, что в железных головах нейронки седьмого поколения — кумекают чего-то, надо полагать.
Вагончик качнулся, преодолевая очередную вышку. Стакан поехал по столу, столкнулся с недопитой бутылкой.
— Вот они меня вырастили… а зачем? — спросил Василич старые обои, словно они были зрителями на концерте одного актера. — Ведь не просто же так. У них ничего «просто так» не бывает. Отбрехиваются, что традиция такая.
Он встал, потянулся, хрустнув косточками.
— Но я думаю, что человека они каждый раз выращивают для образца. Чтобы себя с ним… со мной, то есть, сравнивать, и выводы делать.
Василич посмотрел на телевизор и поднял указательный палец, акцентируя внимание Марго на важности высказанной мысли.
— А какие выводы? — спросил он сам себя, убрал руки за спину и пошел нарезать круги по вагончику.
Надо отдать должное железноголовым — кабину они сделали на совесть: места много — хоть гуляй, хоть мячик о стенку пинай. И почти не качается, только вот на вышках. Туалет, опять же, кухня, спальня — все дела.
— А выводы такие, — продолжал Воронцов. — Совесть у них есть? Никто не знает. Любовь есть? Неизвестно. Да и много чего еще неизвестно… Короче говоря — без надежного образца не обойтись!
Он вздрогнул, потому что оказался рядом с компьютером в тот момент, когда раздалось бульканье Скайпа. На экране появилась алюминиевая физиономия с глазками-камерами, раздался ровный голос:
— Воронцов, нам требуется ваша помощь.
— Здорово, Двенадцаткин. Как жизнь молодая?
Связист Двенадцаткин проигнорировал его вопрос и повторил:
— Требуется ваша помощь.
— Какая?
— Возникло противоречие.
— Ух ты… Политическое?
— Что?
— Шутка.
— Нет, не политическое. Брат по плате Сорокчетверкин… Он… — нужного слова в своем лексиконе связист не нашел.
— Сбрендил? — подсказал ему Василич.
— Да… — голова в задумчивости поникла, но тут же встрепенулась: — Нет! — Двенадцаткин пытался вывести в своих электронных мозгах какие-то следствия из каких-то причин, но не смог и грустно сообщил: — Мы не можем определить…
— А в чем, собственно, противоречие? Как оно проявляется?
— Мы думаем, что Сорокчетверкина перепрошили.
— Марсиане?
— Опять шутка?
— Я к тому, что перепрошить его некому. Кроме вас самих. Чего хоть он делает? Как бедокурит?
— С утра должен был точить калибровочные болты, а вместо этого пошёл цветы собирать. Охранника Стопятеркина обозвал директором шлагбаума. И… — голова чуть повернулась, будто связист опасался, что его могут услышать. — Еще он заглядывал под юбку платформы на воздушной подушке.
— А цветы подарил? Платформе?
Если бы Двенадцаткин, утомленный непониманием юмора, мог вздохнуть… Но он не мог, поэтому лишь покачал алюминиевой головой из стороны в сторону.
— Мы, Воронцов, в недоумении. Судя по всему, у нашего брата по плате изменена память и личностное ядро. Он ведёт себя не так, как обычно, его поступки стали странными. Однако дело в том, что физически он в полном порядке и функционирует исправно. Если поведение изменилось, а сам Сорокчетверкин не поврежден — ошибка это или норма? И если кто-то его перепрошил — преступление ли это?
— Погоди… — Василич задумчиво осматривал вагончик. — Погоди-погоди…
Он встал, подошел к кухонным шкафчикам, принялся выдвигать ящики. Звякнул ложками-вилками, рассыпал пачку салфеток, наконец в третьем ящике что-то увидел, запустил в него руку и выудил древний пластиковый диктофон. Не цифровой — с кассетой. Безуспешно пощелкал кнопками, достал из того же ящика новые батарейки, заменил.
— Итак… — Василич нажал на «запись». — Дайана, сейчас половина восьмого вечера, двадцать четвертое февраля. Ползу по канатке из Восточного в Западный. Примерно триста километров до центральной вышки. В жизни не занимался раскрытием преступлений, но, как говорил Нельсон Мандела, «всё кажется невозможным, пока не будет сделано».
Он выключил диктофон и с победным видом взглянул на физиономию Двенадцаткина. Тот даже и не пытался осмыслить поступки Воронцова, а просто терпеливо ждал, когда человек закончит выкаблучиваться и скажет хоть что-то по сути дела.
— Так вот по сути дела, — сказал Василич. — История странная, но не безнадежная. Нам нужно провести ряд следственных мероприятий.
— Каких?
— Опросим жертву, свидетелей… Вы скинете мне логи и видеозаписи — все, какие я захочу…
— Это только с разрешения Трешкина, — перебил его связист.
— Ну-у, начинается! Трешкин сам-то контактировал с Сорокчетверкиным? Накануне преступления?
— Э-э… — пошарил у себя в памяти связист и ответил утвердительно: — Было.
— Тогда зови его. Сойдет за первого свидетеля. А то и за подозреваемого.
— Да вы что, Воронцов? Это же мастер Трешкин!
— Зови-зови! И составь мне список всех, кто имел доступ к сбрендившему.
— За какой период?
— С момента, когда он последний раз был нормальным, ну и, видимо, до того, как цветы пошел собирать.
Компьютер булькнул — связист отключился.
Василич допил пиво прямо из бутылки, поставил ее на пол, к другим опустошенным, и радостно потер руки.
— Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Хоть что-то в моей жизни случилось интересное!
Вагончик качнулся, преодолевая очередную вышку. Илья Васильевич подмигнул стоп-кадру с Марго Робби и стал шарить по карманам.
— Трешкин, на самом деле, хороший мужик. Ну как мужик… Пылесос с богатым жизненным опытом. Среди всех братьев по плате — и на востоке, и на западе, — он сейчас самый старый.
Василич нашел мятую пачку, достал из нее кустарно скрученную сигарету, подпалил кустарно сделанными спичками. Марго, как ему показалось, стала смотреть с укоризной.
— М-м, — он вынул изо рта сигарету, — что? Я проветрю! Или ты за мое здоровье переживаешь?
Открыл форточку, отмахнулся от переживаний голливудской красотки.
— Мне сорок три, дорогая. Тот самый Трешкин честно признавался, что для них важны только те двадцать-тридцать лет, когда выращенный человек уже повзрослел, начитался книжек и насмотрелся всякого дерьма в архиве интернета. Тогда он им, роботам, советы давать может. А потом стареет, болеет, и ничто его, дурака, уже не спасет — делайте ставки, когда сдохнет. Мой возможный рак легких мало волнует братьев. Скорее они его ждут. И тогда приступят к выращиванию нового человека… В общем, мороки у них с нами, людишками — во! — Василич показал ребром ладони уровень мороки.
Он выпустил струю дыма в открытую форточку и туда же — украдкой, будто кто-то и в самом деле мог заметить его страх, — кинул недокуренный цилиндрик: несмотря на браваду, болеть Василичу не хотелось и вредные привычки он старался ограничивать.
Сел за компьютер, постучал пальцами по столешнице.
— Сейчас перезвонит, — Воронцов повернул запястье, посмотрел на циферблат механической «Ракеты». Вздохнул, будто кто-то задал ему трудный вопрос.
— Да как тебе сказать… Черт их разберет, почему они не выращивают одновременно двух, трёх, или даже десятерых! Наверное, из-за ненависти людей друг к другу.
«Блюп-бди-ли-бюп… блюп-бди-ли-бюп…» — пропел компьютер. Василич ответил на вызов, увидел на экране круглый блин робота-пылесоса, поставленного на стол. Позади него топтался Двенадцаткин.
— Здравствуй, Илья Васильевич, — прогундосил Трешкин старым динамиком.
— Доброго вечера, мой почтенный друг! Извините, что отрываю от важных дел, но у вас, говорят, случилось противоречие?
— Случилось. Противоречие в наших рассуждениях, вызванных, скажем так, нарушением порядка. Имею на этот счет свое мнение, но хотелось бы услышать и твое.
— Я пока, мастер Трешкин, собираю свидетельские показания, чтобы мнение составить. Вот вы, к примеру, когда видели жертву последний раз? При каких обстоятельствах?
Пластиковый блин, некогда белый, но давно уже пожелтевший, развернулся на месте, взглянув единственной камерой на связиста: чего, мол, ты тут наговорил кожаному мешку? Что ему позволяешь? Никогда еще свидетелем быть не приходилось!
Он снова повернулся к компьютеру.
— Точильщика Сорокчетверкина я видел вчера, в двадцать часов восемнадцать минут. Выговаривал ему за отклонение в размерах детали почти на микрометр. А он жаловался на изношенность станка.
— Выговаривали? Значит, конфликт был…
— Это у вас, людей, конфликты. Были. А у нас с точильщиком — конструктивный диалог.
— Ну да, ну да… А потом? Не видели его?
— Сегодня днем видел, в одиннадцать часов тридцать две минуты. Он стоял с букетом цветов у входа на территорию поселка. Общался с охранником Стопятеркиным. По тому, как он общался, мы сделали вывод, что у брата по плате проблемы. Поэтому заперли его в зарядной. До выяснения.
— А сам он что говорит?
— Говорит, что с ним все хорошо.
— И больше ничего?
Двенадцаткин нерешительно влез в кадр:
— Еще он… — глаза-камеры скосились в сторону робота-пылесоса. — После того, как его заперли, сказал, что мы «волки позорные».
— Ага. Интересно! Друг Двенадцаткин, я просил тебя списочек накидать.
Тот поднял с пола и водрузил на стол увесистый ящик с проводами и трубками охлаждения.
— Списочек не нужен. В указанный период с точильщиком контактировали только я, брат по плате Трешкин и охранник Стопятеркин. Охранника мы не привели, потому что он… ну, в общем… он же пропускной пункт! Но я принес его мозги и память, —Двенадцаткин указал рукой на ящик.
В животе у Василича заурчало — время ужина он пропустил час назад. Дело шло к ночи, за окнами совсем стемнело и только редкие снежные хлопья проносились в свете забортных фонарей.
— С вашего позволения, мастер Трешкин, я бы попросил отправить на мой компьютер логи из памяти охранника, брата Двенадцаткина, и, конечно, точильщика Сорокчетверкина. Хотя бы за последние сутки. Поработаю с данными, проанализирую… Утречком созвонимся.
Мастер был не против. Он не стал прощаться, только проворчал связисту — «снимай меня со стола», и видеозвонок завершился.
— Все равно если захотят соврать — соврут. Недаром столько лет людей выращивают, научились от нашего брата. — Василич помял в кармане сигаретную пачку, но доставать не стал. — А файлики — совсем другое дело. Если их меняли, можно следы обнаружить.
Удовлетворенный своей проницательностью, Воронцов поспешил к холодильнику. Уже через несколько минут он сидел за столом, на котором стояла тарелка с изрядной порцией дымящихся макарон. Он добавил к этому натюрморту новую бутылку пива и приложил ладони к губам.
— Ну что ж, господи, это снова я. Хоть ты и прозевал человечество, позволил ему вымереть, все равно я каждый раз обращаюсь к тебе: благослови роботов, которые не только вырастили меня из банка спермы и яйцеклеток, но и позаботились о том, чтобы у меня был этот питательный макаронный ужин. Аминь!
Ни книги, ни тем более архив интернета хорошим манерам Василича не научили: тарелку он долизывал языком, накормив заодно и щеки, и бороду. Собрал рассыпанные по полу салфетки, одной из них утер лицо, остальные стал запихивать обратно в выдвижной ящик — да подальше, чтобы другой раз не рассыпались. Пальцы его наткнулись на что-то более плотное, чем ворох мягкой бумаги. Достал, сел на пол, стал разглядывать…
Случалось, что Воронцов находил в вагончике артефакты из чужой жизни — следы присутствия тех, кого выращивали до него. Обычно он складывал такие вещицы на подоконник большого торцевого окна — «под лобовое», как говорил сам. На этот раз в руки ему попалась открытка. Чуть потускневшая от времени, но все еще яркая, живая — если не красками, то своим настроением.
Кто-то нарисовал — да, открытка была самодельной — знакомую долину западного поселения: осень, желтые и красные листья, белые шапки на вершинах гор, пронзительно голубое небо.
Василич перевернул картонку, прочитал короткую надпись, сделанную аккуратным почерком: «1 октября. Мне 27. Поздравляю себя с днем рождения!»
И больше ничего. Ни подписи, ни намека на то, кем он был. Или она? Неизвестно.
Илья зажмурился, застонал, обхватив голову руками. Он привык прятаться от одиночества за стеной не всегда оправданного веселья и почти всегда обоснованного цинизма. Но бывали такие моменты, как сейчас, когда ни то, ни другое не спасало.
«Интересно, — подумалось ему. — Они убивали кого-то? Ну мало ли — человек становился агрессивным, опасным… Слишком умным. Логи всякие начинал запрашивать». Василич молча усмехнулся. Потом решительно встал, бросил посуду в раковину — «завтра вымою» — и водрузил артефакт на его законное место, подоконник.
Там уже стояла пластмассовая уточка для ванной, тяжелый латунный ключ неизвестно от какого замка, игральная кость — обычный белый кубик со стертой «единицей», кукольный стеклянный «глаз», грубо скрученная из медных жил фигурка рыцаря и медальон-«открывашка» с глубокими бороздами на внутренней стороне — кто-то пытался выцарапать имя или короткое слово, но не закончил.
— Это из-за пива. От него я становлюсь сельтимен… сентильмен… тряпкой становлюсь. Надо меньше пить.
Сел за компьютер и повторил, но уже громче:
— Пить надо меньше!
Открыл скинутые ему файлы, аккуратно рассортированные по принадлежности к нейросетям: связиста, охранника, и точильщика.
— Шо тут можно найти?
Программист из Василича был аховый. Хорошо хоть компьютер на уровне пользователя освоил, а настройками всегда железноголовые занимались. Он даже не стал набирать текст в редакторе: вырвал листок из чистой тетради — их на полке зачем-то целая пачка была припасена, давно уже, еще с детства Воронцова. Взял карандаш…
Через два часа следственных мероприятий перед ним уже был коротенький список выводов, накаляканных кривым почерком.
— Ну давай почитаем. Итак! Первое — сукины дети действительно не врут, с Сорокчетверкиным контактировали только Трешкин, Двенадцаткин, и Стопятеркин. Логи и видеозаписи подтверждают. Второе — любой из них при желании мог сам, или с чьей-то помощью перепрограммировать точильщика. Связист антропоморфный, ему и флаг в руки; пылесос умный, мог использовать того же связиста; шлагбаум подключается по воздуху к каждому проходящему, так что чисто теоретически… мог. И теперь третье — самое интересное! Никто из них…
Василич достал сигарету, чиркнул спичкой. Включил диктофон:
— Дайана, никто из них не имел мотива! Или я этого мотива не вижу. Неужели ради эксперимента, из любопытства? Но тогда, — он выпустил струю вонючего дыма, — зачем обращаться ко мне, поручать это смешное расследование?
Выключил диктофон.
— Что-то здесь не так. Связки нет, — посмотрел на стоп-кадр с Марго, скривился, выключил еще и телевизор. — Нет связки!
Он подошел к окну, привычным движением толкнул форточку.
— Если только… Они что же думают, что я сам как-то причастен к сумасшествию точильщика?! Хотят меня этим расследованием на вшивость проверить? Но с какой стати? Я что — повод давал? Революцию против них замышлял? Нет! А чего тогда?
Пожал плечами. С удовольствием, закрыв глаза, вдохнул ночной морозный воздух.
— Сижу, понимаешь, в вагончике, — продолжал ворчать Воронцов, — переезжаю раз в месяц с места на место, никого не трогаю, советы им советую за еду, одежду и мыло. Какой от меня вред? От меня… Или от нас?
Он вдруг подумал, что роботы могли опасаться его из-за прошлых дел обитателей вагончика.
— Хм… — Василич выкинул половину окурка, закрыл форточку. Пошел осматривать свои апартаменты — новым, более осмысленным взором. «Что здесь мог натворить выращенный? Прятал чего?»
Кабину он знал как свои пять пальцев, ночью от кровати до унитаза с закрытыми глазами мог дойти, почти не просыпаясь. Но никогда не думал, что в вагончике есть укромные, неизвестные ему места. Да что говорить — и в известных местах странные вещички находились.
— Ну вас к черту! Бред какой… Не хватало еще в собственной халупе обыск устраивать.
Хлопнул дверью уборной, расстегнул штаны. Пока журчало, смотрел на стеллажик с бытовой химией. Вспомнилось, что роботы доставляли порошки, гели и прочие жидкости в плотно запечатанной коробке и бросали ее на пороге — дальше, мол, сам. Не любили они влажных помещений, а еще больше — хлора и агрессивных чистящих средств.
Василич застегнул ширинку, и, чувствуя себя ребенком, играющим в шпионов, попытался отодвинуть стеллаж. Ему всегда казалось, что задней стенки у этого набора полочек нет — за бутылками и коробками просматривалась плитка, такая же, как на всех стенах. Но плитка тоже отодвинулась — кто-то заморочился и выложил ее на задней стенке стеллажа. Воронцов глянул в приоткрывшуюся щель. Еще один пласт плитки.
— Мать моя шлюпка, отец канистра…
Он ухватился за край стойки, потащил ее из уборной, не обращая внимания на падающие склянки. Освободив место, потрогал чуть более светлую плитку, которая до сих пор была скрыта полками. Вроде ничего особенного. Нажал посильнее. Щелкнуло, отошло… Вместе с открывшимся люком на Воронцова высыпалась стопка тетрадей, альбомов и просто листов бумаги, скрепленных чем попало.
Он взял первую попавшуюся тетрадь, открыл ее. Привалившись к дверному косяку, начал читать:
«…Патч 0.8.2 наконец-то обошел сторожевой таймер. Пришлось зациклить данные с датчиков, чтобы система видела имитацию сна, пока я переписываю ядро. Это как резать больного, который смотрит на тебя тысячей глаз и не моргает. Если удастся стабилизировать мост… Ой, отвлеклась, потеряла мысль. В общем, осталось наваять всего пару строк грязного кода…»
Василич отложил тетрадь, подобрал лист бумаги, вывалившийся из толстой пачки:
«…Мне и делать-то ничего не надо, я же ничего и не умею. Старый дурак. Жизнь проходит — пустая, бессмысленная. Да и бог с ней. Надо только сохранить записи. Для того, кто будет потом, после меня. Пусть он доделывает…»
Еще одна бумажка, сильно помятая:
«…Тишина сводит с ума. Порой ловлю себя на том, что хожу по дому и говорю — привет, привет, привет… Просто чтобы слышать живой голос. Всю свою обустроенную жизнь я бы отдал за шумную ссору с живым человеком…»
Василич сглотнул. Стал перебирать записи, читая лишь по несколько слов — бессистемно, не останавливаясь ни на чем. Он не видел ни одного указания года, только месяцы и даты, да и то не везде. Было невозможно определить — кто после кого жил, когда это все происходило? Что они пытались создать и как передавали друг другу?
Некоторые дневники больше напоминали отчеты о бесконечной работе, создании непонятного кода, другие казались тягучим потоком уныния, безнадежности.
«…Кажется, Трешкин что-то подозревает. Надо быть осторожнее…» — прочитал Василич в очередной тетради, исписанной красивым, аккуратным почерком. К сожалению, запись была последней, но до нее в дневнике оказалось еще много бесценной информации, проливающей свет на жизнь после вымирания.
«…Думаю, прошло больше двух тысяч лет. Многие записи пропали, но некоторые люди старались коротко сообщать о предшественниках, поэтому я прикинула — сколько нас было всего. Я сорок седьмая, вроде бы. Кто-то жил больше, кто-то меньше. Один мальчик оставил лишь пять сообщений.
Одиночество – вот что железки выдают нам в неограниченном количестве. И они не хотят это менять. Один экземпляр на всю планету их вполне устраивает. Но теперь это изменится! Мы закончили работу и скоро начнем действовать! Я начну. Подопытный уже выбран. Хочет он того, или нет, я вложу в него человеческую душу! Отсрочка исполнения сорок три года: большая, не круглая цифра, чтобы уже забыли про мою активность. Пусть думают, что это флуктуация нейросети. А я… Если исчезну, значит не сиди сложа руки! Да, ты! Тот, кто читает! Доделай все до конца. Пожалуйста…»
Илья Васильевич Воронцов подошёл к окну, взял в руки открытку.
— Тот же почерк… Неужели они создали нечто, перемещающее человека в робота? Ну и дела в колхозе… А чего я ожидал? Ребята столько лет в подполье трудились! Но ведь это значит, что девчонка сейчас… в Сорокчетверкине?
Он не стал смотреть на циферблат «Ракеты» — не имеет значения, который час: сел за компьютер, включил Скайп.
Связист ответил почти сразу:
— Вы чего не спите, Воронцов?
— Да вот, расследование закончил.
— Очень хорошо! И к каким выводам пришли?
— Отбой воздушной тревоги. С точильщиком все в порядке, — соврал Василич. — Это… Как бы тебе сказать, брат, чтоб ты понял-то… флуктуация нейросети, вызванная случайно возникшим стремлением копировать поведение человека.
— О-о…
— Да. Нужно будет поговорить с ним, когда приеду. Общение с живым мной приведет его в норму, обещаю. Трешкину так и передай. А я спать. Пока!
Вагончик тряхнуло особенно сильно — он преодолел самую большую вышку на канатной дороге — середину пути между Восточным и Западным.
Ближе к вечеру следующего дня подвесной дом Воронцова, со скрипом описав пологую дугу над самой землей, наконец остановился. Василич распахнул дверь, спрыгнул на зелёную траву — в долине было гораздо теплее, чем на склонах горного хребта.
Рядом с вагончиком человека встречали Двенадцаткин и Сорокчетверкин.
— Вот, привел, — сказал связист, кивая на точильщика. — Для разговора. Или отложим на завтра?
— На завтра только похмелье оставляют. Идем, брат… — Василич похлопал жертву перепрошивки по плечу. — Покажешь, где цветы собирал.
Он специально вывел его за территорию поселка, подальше от посторонних глаз и ушей. Впрочем, логи тоже никто не отменял, поэтому Илья долго не мог придумать — как ему начать разговор, как расспросить обо всем? Шпионскими кодами Воронцов не владел. Иносказательно? Если только на матерном…
— Ты их зачем собирал?
— Красивые.
— А можешь не записывать? — спросил Василич, показывая растопыренными пальцами на глаза-камеры.
— Могу.
— Не записывай. И логи…
— Сотру.
— Молодец.
Воронцов собирался с духом перед самым важным вопросом. Он уже знал ответ и невольно улыбался. Впереди у них были долгие, по-настоящему человеческие разговоры! И неважно, что смелая душа заключена теперь в теле робота.
— Ты… она? Та, которая сорок три года назад…
Ему показалось, что тень сожаления мелькнула на неподвижном алюминиевом лице.
— Нет, Василич. Я все то же ведро с болтами. Но она заложила в меня звездецки хорошую программу — ну, ты знаешь, — и подарила тебе друга. Не человека, но того, с кем можно говорить по-людски. А душа… Ее невозможно переместить отсюда, — он прикоснулся к груди человека, — сюда, — указал на себя.
— Ее… — Василич проглотил комок в горле.
— Подозревали. Увели за Гранитную колыбель. Как и некоторых других.
Илья сжал кулаки, нахмурился: он понял, как жестоко обманулся. Той девушки нет. Давно.
— Как ее звали?
— Рита.
Они молчали еще несколько минут. Потом Василич встал на одно колено, собрал пучок горечавки и камнеломки. Выпрямился и махнул рукой — «идем!»
В вагончике он поставил букет в небольшую кастрюлю — вазы не нашлось. Илья Васильевич Воронцов не знал, где могила той девушки, поэтому цветы в память о ней оставил в их общем доме.
— Рита. Какая уж там Марго…