— Седьмая? – спросил капитан. Его голос до того совершенно стерильный, чуть заметно дрогнул.
— Двадцать… — сказал я рассеяно. Мы были в саду, и меня увлекло его нелепое устройство — будто пьяный садовник бросал семена куда попало: розы оказались в тени от сливы, пионы — среди папоротника, вишня шла в обнимку с крыжовником, то тут то там мелькали флоксы. Сочная, аляпистая панорама, она так и притягивала взгляд своим нарочитым диссонансом, своей легкомысленной небрежностью, за которой, по-видимому, скрывался основательный расчет. Или основательная дурость.
— Двадцать? – переспросил капитан. Он был маленьким, слегка сутулым человечком с унылым лицом и потухшим взглядом. Ему совершенно не шло быть капитаном. Да и человеком тоже. Он чем-то напоминал суслика.
— Семь, — уточнил я. – Двадцать семь.
— Н-но, — разволновался капитан, — п-позвольте, в м-м-материалах – семь.
Я не стал отвечать. Терпеть не могу глупость.
— Значит, двадцать семь, — после паузы утвердил капитан. Что-то было не так с этим капитаном, но я никак не мог понять что. В его лице, в беспокойно бегающих глазках, мелькали отблески сдержанного… чего? Ненависти, гнева, страха? Меня не покидало ощущение, будто он играет чужую роль, как будто у него совсем другое амплуа.
— Двадцать семь, — подтвердил я, исподволь наблюдая за его мимикой. Не слишком-то он удивлен. Догадывался? Или… знал?
— Зачем?
— Зачем? – я сделал вид, что не понимаю.
— Зачем ему это? Зачем он это делает? К-какой м-м-мразью… — он задавил кашлем глухое рыдание, опустил голову, скрывая влажный горький блеск. Личное. Мне захотелось поиграть с ним. Разбросать вокруг останки смыслов и понаблюдать, как он, словно безмозглый пес, кинется их подбирать.
— У мамы тоже был сад… – сказал я и, поневоле, мыслью заплутал среди минувших лет. — Не знаю, смогу ли описать… А, впрочем, оглянитесь вокруг – вот что-то такое же, с некоторыми быть может исключениями: мама совсем не смыслила в дизайне. Подумайте, какое удивительное совпадение: спустя столько лет оказаться во владениях человека, чьи художественные вкусы так точно совпадают с собственными! Вот только слива, кажется, была не здесь… — воспоминания давались нелегко, будто приходилось поднимать их со дна глубочайшего колодца, вращая тяжелый ворот ностальгии, хотя раньше я никогда не жаловался на память. Прошлое было размытым и неясным, и я пытался разобрать детали, тщетно напрягая разум, как тщетно щурится слепец, силясь различить далекие символы. – А может у нас и вовсе не было слив – время, знаете ли, через чур вольно обращается с прошлым… Но суть не в этом. Когда мама умерла (О, не стоит сожалений, это было очень давно!), из разговоров я узнал, что мой – теперь уже мой! – сад будет принадлежать другим, что уже завтра меня здесь не будет. Представляете мое состояние? — Я потер рукой лоб, помассировал виски, чтобы успокоить накатившую мигрень. – Все, чем жила, что любила та, единственная, родная мне душа, уйдет каким-то… не знаю… маглам? Мое маленькое сердце едва не взорвалось. Но я быстро сообразил, что нужно сделать: переломал, вырвал каждый цветок, порубил каждый кустарник, вытоптал все к черту! Когда чужаки пришли, они увидели лишь останки былой красоты – нечто уродливое, безобразное, а я… я закрывал глаза и видел все по-прежнему, в его последнем блеске. Понимаете к чему я?
Капитан отрицательно помотал головой и промокнул потный лоб платочком, смял, скомкал, с третьего раза, кое-как попал в карман. У него заметно дрожали руки. Чем-то я задел его. Любопытно.
— Я долго размышлял, зачем… — продолжил я. — Зачем ему это все. Так вот он ответ, — я посмотрел капитану прямо в глаза, — вот она его мотивация.
— Его мотивация? – прошептал капитан, повысил голос, сорвавшись:
— Псих! Психопат! Маньяк! Ублюдок! Вот его мотивация!
Я поморщился: не люблю громких слов. Ими разбрасываются только дураки. А капитан не был похож на дурака. Так в чем же суть? Может быть, дело не в нем, а в ней? Или в них обоих? Что их связывает? Попробовать вывести его из равновесия, раскрыть его гнев? Я сказал, преувеличенно смакуя каждое слово:
— Он коллекционер. Они все слегка повернутые. Но вы же не будете обвинять человека на том основании, что он любит собирать бабочек? О, не стоит злиться, я вижу разницу. Попробуйте понять… Он интеллектуал. Интроверт. У него все сосредоточено здесь, — я постучал по лбу указательным пальцем. – Весь мир – выстроен вокруг себя, внутри себя. Это… одиноко. Сад пуст, если в нем нет жизни. Если в нем нет цветов. А они – его цветы. Его прекрасные розы, гиацинты, орхидеи, альстромерии. Взгляните, — я стал показывать ему фотографии на телефоне, а сам наблюдал. Капитан превратился в потный клубок натянутых нервов. Тонкая жилка билась на мертвенном лице. — Первая – посмотрите какая красавица — бриллиант! Вот еще, еще, смотрите! А вот Двадцать Седьмая… удивительно… Взгляните, они чем-то схожи с Первой. Она и Двадцать Седьмая. Такие разные и вместе с тем… Да, что-то несомненно есть. Любопытно… — голова болела все сильнее. Я понял, что теряю мысль. Что я хотел сказать?
Двадцать Седьмая. Это все она… Тьма затаилась глубоко в ее глазницах – обвиняющая, жадная, живая. Она все еще улыбалась, эта Двадцать Седьмая, если можно назвать улыбкой жуткий, багряный оскал, обращенный к небесам – хула за растерзанную душу. Ее лицо было чудовищно изуродовано, изрезано, исчиркано кровавыми тонами. Земля вокруг напиталась кровью. Сладкий приторный, густой цветочный запах, запах крови смешивались, дурманили, кружили голову, призрачными видениями мешали разуму. Кто же убил тебя, девочка? Тот ли, о ком я думаю? Тот ли, чью жизнь я собираю, как мозаику из брошенных слов и невнятных видений?
— Любопытно? – прохрипел капитан. Он нервно растирал себе горло, а потом стиснул так, что едва не удавил сам себя. Лицо его налилось дурной кровью.
— Любопытно?.. Д-да, любопытно… Очень… Они ведь больше не достанутся никому – вот для чего их уродовать. Это не садизм – это вот это детское – чтобы не досталось больше никому. Он взял, он спрятал их среди своих мыслей – и это лучше любого, самого надежного сейфа. Чтобы ни случилось, они будут с ним до последнего – лучшие их образы. Последние. Ни у кого больше не будет таких в коллекции. Вот для чего он это делает. Вот ваш ответ, зачем.
Капитан резко отвернулся. И без того небольшой, он – как надувная игрушка из которой выпустили воздух — весь сгорбился, съежился, форма повисла неопрятным мешком. Что же за роль он играет? Почему так сильно откликается? Не потому ли, что громче всех «Держи вора!» кричит сам вор? От этой мысли мне стало не по себе. Мы ведь совсем одни в этот саду, я и капитан. Двадцать Седьмая не в счет. Не похож он, правда, на убийцу. Но с другой стороны, много ли убийц, похожих на убийц?
— Как он их находит? – глухо спросил капитан. Он так ко мне и не повернулся. Боится, что я что-то прочитаю на его лице? Боится взглянуть мне в глаза? Боже, как же болит голова! Как он их находит? Дурацкий вопрос. Все же очевидно:
— Соцсети, — так он их ищет. Выбирает лучший экземпляр. Очередной цветок в свой изощренный сад. – Они ведь ничего не скрывают. Кто, где, когда, с кем. Родинки на половых органах. Можно узнать практически все. Выбирай. Как на витрине.
Капитан повернулся. Он немного успокоился и его лицо вновь стало похоже на мордочку усталого суслика.
— Значит, соцсети? – он глянул на меня как-то по-особенному, исподлобья. Мне не понравился его взгляд – недобрый, тяжелый. У сусликов такого не бывает.
Я кивнул утвердительно.
— Допустим, — сказал капитан, — но дальше? Он должен был… — снова заминка, снова голос рухнул будто в пропасть, — …должен был знать, что она здесь одна. Как?
Вообще-то, это он, капитан, обязан был все выяснить. Чем они вообще тут занимались все это время?
Я осмотрелся. Несомненно, убийца знал, что Двадцать Седьмая одна, что она именно здесь. Это частный сад, сюда нельзя просто так, спонтанно забрести и спонтанно накинуться на одинокую девушку. Нет, он должен был наблюдать. Но откуда? Сад был обнесен сплошным забором в полтора человеческих роста, за моей спиной высилась двухэтажная усадьба, принадлежащая убитой, все кругом утопало в зелени. В усадьбе – никого. Она жила одна. Так как? Я осмотрелся еще раз. Что-то блеснуло в просвет сквозь кроны. Не так далеко. Кажется, окно.
Новая вспышка боли, будто сквозь мозг пропустили электрический разряд. Да что со мной? Наверное, это все чертова жара. Терпеть не могу жару! А сегодня, как назло — в небо было больно смотреть – голубое, высокое, оно налилось огненным сиянием, слепило глаза. Солнце раскалилось почти до бела — безумный жестокий шар, призванный однажды прикончить человечество.
— А там кто? – я показал туда, где видел блеск.
Капитан сощурился, приложил руку ко лбу козырьком:
— Воронцовы. Только они уж год как переехали, — он выжидающе посмотрел на меня, потом спросил:
— Желаете взглянуть?
Я желал.
Я пропустил его вперед. Может у меня разыгралась паранойя, но я не хотел поворачиваться к нему спиной.
Мы вышли на дорогу. Ни души. Ни движения. Свербящая тишина. Все застыло. И только знойное марево, дрожало, трепетало, над обгорелым трупом старого асфальта. Нагретый воздух искажал, скрывал очертания. Дом вырисовывался постепенно, шаг за шагом, как будто в компьютерной игре – сначала проступила крыша, затем фасад, крыльцо, окна, налитые солнцем. Хотя, домом-то это не назовешь — хибара, вся какая-то несуразная, с узким основанием и непропорционально высокой крышей, обшитая покоробленным дешевым сайдингом; на фасаде — выгоревший баннер с надписью «ПРОДАМ» и номером телефона, ржавая таблица «Ленина, 23». Заброшенное неуютное строение. Дом-невидимка, до которого никому нет дела. Идеальное место.
Шаткая калитка едва не развалилась, когда капитан попытался ее открыть, поддалась чуть-чуть. Мы осторожно протиснулись в образовавшуюся щель. Придомовой двор зарос сорной травой и кленом, плитка, ведущая к крыльцу, расползлась, в швах торчала жесткая бурая поросль.
— Вот так, без суда? – слова ободрали пересохшую глотку, рассеялись хриплым карканьем.
— Открыто, — в ответ хрипнул капитан. Он потянул за ручку и входная дверь бесшумно распахнулась. Странно. Я провел пальцем по верхней петле. Масло. Ее совсем недавно хорошо промазали. Наш таинственный Коллекционер был здесь. Осмотрелся, вскрыл замок, побрызгал петли из баллончика со смазкой. А вот откуда капитан знал, что открыто?
Капитан жестом предложил мне войти первым. Я, тоже жестом, послал его к черту. Он задержался на моем лице долгим взглядом, отвернулся и шагнул за порог. Я проследовал за ним, уповая на то, что он не перешибет мне по голове чем-нибудь твердым. Что-то у меня совсем нервишки расшалились. Или это от жары?
Внутри было прохладно. Пахло пылью и мышами. Солнце, протиснувшееся следом, показало нам следы в пыли – целая дорожка, протоптанная от порога в мансарду и обратно. Очевидно, он бывал здесь, и не раз. У стены рядом с дверью стояла канистра – новая, чистая, ни пылинки. Ее принесли сюда совсем недавно. Я наклонился, принюхался: бензин. Зачем ему бензин? Едва ли подзаправиться… Он хотел сжечь дом. Так почему не сжег? Или…
Я кивнул капитану на канистру и приложил палец к губам. В мансарду вела крутая лестница, идти по которой можно было только цепляясь за перила. Капитан осторожно поднялся до половины пролета, вытянул шею, заглянул за край, осмотрелся, махнул мне рукой, все, мол, нормально.
Наверху была одна маленькая комнатка, где доживали свое сервант со старой посудой, драное кресло, и шаткий стол, изрезанный ножом. Никого. Но вот канистра… Он планировал вернуться. Так почему не вернулся?
На кресло был накинут свежий плед, стол начисто вытерт. Пол тоже вымыли. А он педант.
Я присел в кресло, на самый краешек, огляделся: зуб даю, что он именно так и сидел, в этом самом кресле, за этим самым столом и смотрел в это самое окно. Я заглянул в сервант. Один из стаканов выглядел так, будто его недавно как следует отмыли. Я взял его платочком, чтобы не стереть отпечатки: так и есть – пахнет вином. Он сидел здесь, пил вино и наслаждался видом. Наслаждался своей будущей добычей. Смаковал ее. Оценивал. Делал заметки. Кто, когда, зачем.
Я как наяву увидел ее – загорелую, юную, в легком домашнем платьишке. Вот она сидит в беседке, в уютной тени – милая Тургеневская барышня – со старомодной книжкой, что-то вроде, что-то вроде… Это непременно должно быть что-то серьезное, не какой-то дамский романчик, из тех что забываются сразу до прочтения… «Преступление и наказание» — вот оно! Кажется, я сказал это вслух, потому что капитан встрепенулся:
— Она никак не могла ее дочитать, — он мягко улыбнулся, впервые за все время, — постоянно бралась, потому что Достоевский, и всякий раз отступала, потому что Достоевский…
Я перестал его слушать. Меня вела интуиция. Я как наяву увидел, как она — Двадцать Седьмая – опустила прелестную головку с туго скрученными косами, склонилась, задремала над книгой. Полуденный зной – этот безжалостный соучастник — избавился от свидетелей. Вот оно – то самое время!
Я шел будто в бреду. Мы вышли из дома, пересекли дорогу. Ему нужно было попасть внутрь. Но как? Вот оно!
Куча строительного мусора – ломали тротуар – возле самого забора. Забраться на нее, чуть подпрыгнуть, ухватиться, подтянуться и вот я уже в саду. Откуда здесь слива? Вроде ее здесь не было… Убрать ветки от лица, успокоить дыхание, приблизиться. Вот она – такая прелестная во сне, чудное невинное создание, еще совсем дитя… Тяжкая тень, павшая на ангельский лик… Широко раскрытые глаза – страх, удивление, неверие, растерянность, обида – все в них, в этих зеркалах души… Тонкие пальчики, с бежевыми ноготками, вцепившиеся в одежду, в бессильной попытке, отвести, разъять безжалостный захват… Судорожная дрожь гибнущего сердца… Тик… Т… Этим часам уже не суждено возобновить свой ход.
Нож… Почему у меня в руке нож? И кровь… Откуда столько крови? Мириады алых капель, зависших в воздухе, будто шел кровавый дождь, и кто-то нажал на паузу. Остовы деревьев, с которых облетела листва – нелепые угловатые, ненастоящие… Я стоял на коленях и руки мои были по локоть в крови. Что это? Откуда? Свободной рукой я нащупал что-то на земле, поднял машинально: «Преступление и наказание» в алых разводах. Но это невозможно… Все это невозможно!
— Это же все ложь… Это… — я неверяще, безумно огляделся вокруг. Что это за место? Почему я здесь? Я… я… Я встал было, но тут невыносимая боль заставила меня снова опуститься на колени, обхватить голову руками. Цветочный аромат обернулся невыносимым, тошнотворным смрадом. Солнца не стало. Мир захватила грозная грозовая мгла. Деревья сыпали листвой, с цветов облетали лепестки, но падали не вниз – вверх, на самое дно небес. Это было какое-то безумное светопреставление. Невозможно! Немыслимо! Я закричал:
— Это все ложь, ложь, ложь! – и на землю обрушился кровавый дождь. Среди бушующих струй я разглядел зловещую тень. Капитан. Он надвигался на меня, неумолимый, чудовищно-огромный – сам дьявол во плоти. Ноги перестали меня слушаться, я завалился на спину и стал отползать, упираясь, оскальзываясь, на локтях… по локоть в крови.
— Этого не может быть, это все ложь, все ложь! – шептал я под нос. Перед глазами все мельтешило, сверкало, смешивалось в одну непроглядную муть. Я закричал и кричал, пока не потерял голос. Удар! Будто весь мир собрался с духом и ухнул в чертов колокол. Сокрушительная мощь разметала меня на части, на атомы, на драные кварки! Я распался на мириады крошечных воспоминаний, символов, осколков прошлого. Ярким пятнышком промелькнуло искаженное лицо Двадцать Седьмой. Ее губы – еще недавно такие прекрасные – кривились отравленной ненавистью. Они все промелькнули передо мной – с Первой по Двадцать Седьмую – бесконечно прекрасные, бесконечно любимые, лучшие из лучших, мои. А потом стало темно. Как будто выключили свет, и вместе с этим светом исчезло все вокруг. Я не ощущал тело – голая трепещущая мысль. Существую?
Послышались голоса – с другого края Вселенной.
— Это он? – незнакомый, грубый, требовательный мужской голос.
— Он, — прозвучало в ответ. Капитан. Его голос. Но откуда?
— Он показал мне всех, — продолжал капитан. – Все двадцать семь.
Оу, какая оплошность! Но откуда? Я никогда их не фотографировал… Стоп! Фотографии на телефоне! Но как это возможно? Или?..
— Двадцать семь?
— Да. Жертв куда больше, чем мы думали.
Двадцать семь… Откуда?
— Сможете их описать?
— Безусловно.
— Что-то еще?
— Адрес. Ленина двадцать три. Мансарда. Он был там. В серванте бокал. Он собирался сжечь дом, думаю, там будут отпечатки. В прихожей – канистра. Тоже его. Никто его не впускал – перескочил через забор, там, где куча ломаного асфальта. Где нож – не знаю, не успел, все распалось, когда он начал осознавать себя.
Бокал! Я ведь все тщательно подчистил, но чертов бокал… Я должен был сжечь все к дьяволу!
Двадцать седьмая, это все из-за нее. Она была так прекрасна, что я не смог удержаться. Боже, я даже сейчас схожу с ума! Я чувствую ее рядом. Чувствую ее легкое дыхание. Касание волос. Нежные руки. Все они здесь, со мной, вечно юные, бессмертные, мои музы. Они живы, пока жив я.
— Ты слышишь меня, ублюдок? Я знаю, что слышишь.
Кажется, это мне.
— Двадцать седьмая, — тихо продолжил он, — была моей дочерью… Кому я это говорю? Тебе, ублюдку, не понять, как можно любить кого-то…
Какая грязная ложь! Я люблю свои цветы. Своих бессмертных богинь.
— А ты даже не знаешь, как ее зовут. Двадцать Седьмая – вот она для тебя кто. Даже не человек. Поганое растение в твоем поганом мирке!
Очередная ложь. Мой мир идеален. По крайней мере, в нем нет ни одного чертового капитана и уйма прекрасных женщин. Рай на земле.
Но все же, как он это сделал? Как залез в мой мозг?
— Немезида, — тихий шепот лжекапитана ввинтился мне прямо в мозг, – моя личная разработка. ИИ, способный напрямую работать с сознанием… Ты уже понял да?
ИИ… Чертовы ублюдки хакнули мой мозг. Взломали мое я… Вот почему чертов сад был так похож на мой сад, на сад из детства. Это и был мой сад! Моя память о нем. Вот почему все казалось мне таким знакомым – это все изначально было в моей голове! И капитан наверняка не капитан. Вот почему мне казалось, будто он играет чужую роль.
— Немезида… Она отправила нас в твой разум, в твою грязную кладовку… Она не может читать мысли, но она может подавлять воспоминания. Она может дать тебе цель… Она может заставить тебя найти самого себя… И ты нашел. Так ведь Коллекционер? Пусть эта мысль будет с тобой до самой смерти, что единственный кто виноват в том, что тебя все-таки посадили – ты сам.
Тварь! Меня одурачили! Развели! Надули!
— Но это еще не все, что она умеет.
О чем это он?
— Мне дали три дня. Мы проведем их вместе. Ты и я. Я… Возмездие. За преступлением должно быть наказание. Всегда. Я хочу, чтобы ты понял, каково это… Ты должен познать зло с другой стороны. Понять. Я просто хочу, чтобы ты понял.
Что он несет?
— Немезида: протокол «Возмездие», — и следом:
— Да будет свет!
И стал свет.
Я снова в саду. В том самом саду. Полдень. Солнце – раскаленная головешка, сжигающая небо. Безмолвие – грозное, жуткое, так и давит на мозг. Зачем я здесь? Что происходит? Что-то было у меня в руке. Я посмотрел: книга. Достоевский. Название частично стерто. Осталось только: «Наказание».
Очень смешно.
Но что с моими руками? Тонкие, какие-то женские… Страшная догадка поразила меня.
— Это ложь, — я отбросил книгу, попятился, — это все ложь, ложь, ложь!
Тяжкая тень упала на лицо. Чернильно-черная тень возмездия.
Правда.
