Лениво-жирный голос надзирателя возвещает:
— Ковалев, на допрос.
Дождался, наконец.
В кабинете следователя – чистеньком и скромно обставленном, — Аристарх первым же делом объявил, что желает написать жалобу по поводу беззакония.
Следователь — человек роста чуть ниже среднего, пухлый, как мячик, с лицом добродушным круглым, водянистыми глазами, обрамлёнными белыми ресницами, и на этом фоне неожиданно подчеркнуто аккуратными, идеально симметричными, загнутыми кончиками вверх усиками, — с приятной, чуть извинительной улыбкой без слов достал из стола лист и придвинул перьевую ручку и чернильницу.
Терпеливо выждав момента, когда Аристарх покончит с написанием жалобы, он сообщил:
— Порфирий Петрович Грушницкий.
Заключенный, все еще клокоча возмущением, которого накипело в столь изрядном обилии, что целиком на бумагу никак не сумело пролиться, невпопад воинственно ляпнул:
— Кто?
Следователь, снова улыбнувшись добродушной и участливой улыбкой, ответил:
— Я. Приятно познакомиться, уважаемый Аристарх Николаевич. Вижу, что рука ваша-с расписалась, потому покорнейше испрошу-с вас описать все, что произошло тем злосчастным днем. Да, это необходимо. Прошу вас быть внимательным и не упустить деталей. Это нам поможет…, — тут следователь, слегка прищурившись, пробежался по строчкам жалобы, — разобраться побыстрее с этим злосчастным, как вы изволили выразиться, недоразумением-с. Например, почему вас вызвали свидетелем, а держат в камере.
Аристарх, бормоча сердито себе под нос, принялся скрипеть пером по ловко придвинутому под его руку чистому листу бумаги.
Описывать было трудно. В голову постоянно лезла кульминация – почерневший взрыхленный снег с кровавым пятном там, куда указывали перста в надломленном жесте свешенной с подножки экипажа кисти руки, и нестерпимое желание как-то это изгнать из памяти стирало образы остальных сценок того злополучного дня.
Наконец, сумев сосредоточиться, Аристарх погрузился с головой в описание. увлеченно осыпая белое поле листа черными загогулинами.
Следователь деликатно замер в своем кресле, и подследственный в какой-то момент даже забыл на время о его существовании.
На листе вырисовывались сценка за сценкой: вот там юноша с зеленой челкой, в шарфе на голую шею, усевшись на капот окруженного поклонниками и поклонницами авто и болтая свешенными к хромированной решетке радиатора ногами, вдохновенно декламировал «…о, эти ананасы в шампанском…хоть рябчиков жуй…но белый вечер, черный снег… как же дурно пахнут мертвые слова…». Аристарх, помнится, не поняв ровно ничего из этой белиберды, раздраженно и в тоже время недоуменно пожал тогда плечами и продолжил свой путь. Или вот на рынке, среди шума за спиной, голоса рядом:
— Oh, la jolie poire!
— И что же в этой пуаре такого красивого? Груша как груша. Ну ладно, ладно… нам вот этих самых груш будьте любезны.
Он тогда даже не обернулся, но запомнилось. А потом… потом он поспешил переулком к остановке электрооминбуса, и вот почти добежал, как тут грохнуло, уши заложив. А потом – гарь, почерневший снег, свешенная кисть руки.
— Все? А теперь пожалуйста дату и подпись поставьте, будьте любезны… благодарю-с.
Не успел Аристарх отложить перо в сторону, как следователь выдернул лист из-под его руки и подсунул новый — кратенько автобиографию, мол, изложите, будьте так любезны, вы же желаете, чтобы все побыстрее разрешилось, n’est-ce pas?
Закончив, Аристарх внезапно обнаружил, что за окном уже сгущаются сумерки, в животе урчит, а следователь, кажется, дремлет в кресле. Впрочем, судя по тому, как проворно Порфирий Петрович выпрямился, он вовсе не дремал, а все это время наблюдал из-под полузакрытых век за подследственным.
Накатившее тут утомление оказалось столь велико, что он забыл напомнить следователю о свидании с женой, прежде чем его увели в камеру.
Следователя в следующий раз он увидел лишь спустя неделю.
***
Порфирий Петрович ловко перехватил инициативу, быстренько поздоровавшись, едва дверь в кабинет перед узником приоткрылась, и не позволив Аристарху излить даже каплю скопившегося негодования, поднял над плечом фотоснимок, живенько поинтересовался:
— Вам знаком этот господин? Взгляните повнимательнее, буду глубочайше признателен-с.
Ковалев вгляделся в портрет – лицо такое, что увидишь и через минуту уже забудешь, столь непримечательное.
— Нет, не припомню что-то.
— Так не припомните, или не видели-с?
Аристарх снова присмотрелся.
— Я не знаю этого человека, и не видел его раньше.
— Хорошо-с, вот здесь пожалуйста распишитесь… отличненько.
Порфирий Николаевич вложил фотографию и листочек с показанием в папку, достав заместо них оттуда лист, заполненный почерком Аристарха.
— Теперь вот это-с. Судя по описанному маршруту, вы свернули с Невского на Крещатик, а потом на Васильевскую улицу… зачем же вы свернули на Васильевскую, если вам до дома короче Остоженкой, позвольте поинтересоваться?
— А что такого?
— Вы же согласитесь с тем-с, что каждый порядочный человек должен вести себя разумно. А разумно – значит предсказуемо. А теперь посмотрим на ваш маршрут – что же в нем предсказуемого, позволю себе вас испросить?
— Я на Тишинский рынок… я… шел. По дороге заглянуть.
— Позвольте вас спросить, зачем же вам туда понадобилось? И вот что еще – вы же с работы отпросились тогда срочно. Мол, нехорошо себя почувствовали. А вместо того, чтобы отправиться сразу домой, такой вот крюк проделали. И потому непонятненько выходит-с.
Тут Аристарх замялся, а потом, собравшись духом, выпалил:
— По личным делам. У меня ведь могут быть личные дела? Вышел на свежий воздух, прошелся минут десять, и полегчало. А тут и вспомнил внезапно об одном дельце. И вообще я отгулов и больничных на работе годами не брал совершенно. Так что неправильно меня упрекать. У меня права есть законные, я ни в чем предосудительном не замечен, как говорится, а вы меня здесь держите без всякой причины, почему, позволю себе поинтересоваться?
Порфирий Петрович выслушал тираду с добродушной улыбкой, не перебивая, лишь пригладил кончики своих щегольских усиков да слегка вздохнул, а затем молвил:
— Ну конечно, дражайший Аристарх Николаевич, разумеется. Вот что – подошло время обеда, не станем совершать прошлой ошибки, вы пообедаете, потом подумаете еще раз, и завтра мы с вами продолжим-с.
— Подождите, а как же моя просьба о свидании? И вообще – когда меня отсюда выпустят, вы же не можете меня здесь… о, говорите, срочное постановление! Но я же не смутьян какой-то, не преступник, я человек при чине и должности в Министерстве, меня это не касается!
— Не волнуйтесь, как только внесем окончательную ясность в это дело – а я вам клятвенно обещаю, что это не затянется, — все сразу и определится. А просьбу вашу мы уже передали, не извольте сомневаться. Кстати, вот вы человек, утверждающий, что он законопослушный, разделяющий заботы и нужды государства гражданин. А вот почему у вас тогда только один ребенок? Вам же прекрасно известно, какая у нас демографическая ситуация, и к чему побуждает государство граждан. А меж тем…
Аристарх не нашелся, что ответить, но легкий укол тревоги ощутить успел.
Уже в камере Ковалев принялся обдумывать, как же так объяснить свое поведение в тот день, чтобы у следователя больше придирок не нашлось. Обстоятельство, конечно, щекотливое, но в тюрьму за такое не сажают, в конце концов!
И вообще – что за паяц этот следователь! Он же сам это понимает, вон, обмолвился: «…у меня и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с…». То елей притворно льет, то начинает торжественной походочкой, либо заложив руки за спину, либо подкручивая ус, расхаживать – наверное, думает, что перестает тогда выглядеть нелепо, но нет – все равно вылитый фигляр.
***
В этот раз сопровождающий бухнул Аристарха на стул, выставленный прямо напротив окна, сквозь которое беспощадно – радостно изливалось мартовское яркое Солнце – прямо в лицо, заставляя крепко зажмуривать глаза и отворачиваться.
Скороговоркой поздоровавшись, задержанный принялся опрашивать следователя, почему до сих пор ему не дают свидание с женой.
— Я? Да что вы. Я совершенно не против. Но тут вот какое дело: ваша супруга сейчас крайне занята.
— И чем же она так занята? Вы не лжете?
— Позвольте, Аристарх Николаевич, на каком основании вы меня во вранье обвиняете? Дело то в том, что Елизавета Макаровна действительно крайне занята. Она на развод подает-с. Утверждает, что не может более жить с таким двуличным извергом, каким вы обернулись. Тут еще выяснилось, что на том счету, о котором вашей супруге известно-с, денег то кот наплакал. Делись куда-то. Да-с. А потому ваши вещички, в счет обеспечения алиментиков, выставлены на аукцион-с.
Аристарх был настолько ошеломлен, что не сразу нашел слова:
— Вы… вы лжете, Лизонька не могла… это невозможно!
И тут его осенило:
— Что вы ей наплели, негодный вы человек!
Порфирий Петрович смешно нахмурил брови и насупился:
— Но-но, задержанный. Я лицо при исполнении, а вы меня оскорбляете! Попрошу следить за речью!
Ковалев смутился, и уже более сдержанным тоном осведомился:
— Но по какой причине? Что вы ей сказали?
— Это не я, а вы. Вы так и не сумели внятно пояснить насчет того дня. Пришлось опросить, и вашу супругу в том числе. И тут всплыли-с любопытные моменты, да-с. Вот скажем, куда вы путь то держали, на самом деле? И откуда у вас игрушка детская, да не просто детская, а для девочки? Да, вы написали, что подобрали. Машинально. Где-то там. Но есть у меня тут сомнения.
Тут он протянул фотографию маленькой девочки и поинтересовался:
— Сможете поклясться, что вам не знакома эта чрезвычайно юная особа? Или что имя Анечки Дорофеевой, дочери вдовы, Лукерьи, слышите в первый раз в жизни? Отчество у нее конечно Дмитриевна, только вот Дмитрий этот помер сильно ранее, чем за девять месяцев до ее рождения. Кстати, мы нашли лавку на рынке, где такие игрушки продают. И там показали вашу фотографию. Может, вас бы и не опознали, но вы там больно уж торговались, а это запомнилось.
Аристарх словно проглотил язык, слова единого вымолвить в ответ не будучи способным.
Тут следователь достал альбом с фотографиями и принялся листать.
— Вот это же вы? Сколько там вам лет было? Смотри, какой взгляд смешливый! Но честный. А что сейчас? А все начинается с первой украденной конфетки малой, а потом — как кого выводит. Вот скажем вас – к измене, клятвопреступлению, прелюбодеянию. А может, и еще куда хуже, — тут голос следователя обрел многозначительную нотку.
— Но, позвольте, почему у вас мой детский альбом?, — только и нашелся что произнести в ответ Аристарх ослабевшим голосом, пропустив мимо ушей последнюю фразу.
— Ваша супруга любезно предоставила. На аукционе же его не продашь. А тут хоть какая-то польза, — простодушно изрек следователь. — Ну, пора вам обратно, отдохнуть, подумать.
***
Утро началось с назойливого и тревожного карканья ворон.
Едва арестант успел позавтракать, как его повели на допрос. В этот раз его посадили за стол, напротив следователя. Аристарх Николаевич пребывал в спокойном и даже бодром состоянии души – вечером с ним произошло нечто вроде катарсиса, и он, приняв разоблачение, полагал, что поскольку правда открылась, что теперь то его непременно должны выпустить на свободу. Ведь за эти его прегрешения в тюрьме не держат, в самом деле. Но его немного смущала сегодняшняя манера следователя. Порфирий Петрович заседал в этот раз в торжественно-чинной позе, со строгим выражением лица. При его внешности такая поза казалось чрезвычайно забавной, но при том, однако, настораживало то, что подобные манеры следователь демонстрировал, как сумел уже понять Аристарх, именно тогда, когда он имел изъявить нечто весьма важное.
«Что еще удумал это карликовый цербер?» — вдруг раздалось в голове у подследственного. И, как по заказу, в этот миг Порфирий Петрович снова извлек ту фотографию с неизвестным Аристарху господином:
— Вы продолжаете утверждать, что вам неизвестна эта персона?
Аристарх лишь развел руками в жесте — мол, откуда.
— А теперь взгляните на эту фотографию. Третий слева в президиуме. Узнаете? А ведь это то самое заседание в Министерстве Государственного Управления, где вы присутствовали, да не просто сидели в зале, а даже выходили делать короткий докладец, по своему предложению об усовершенствовании административного аппарата на конкурсе полезных нововведений. Что, забыли?
— Господи, да я просто не узнал, понимаете, у него еще такая внешность неприметная, очень легко забыть. Разве это преступление?
— Хорошо, продолжим. Данный господин был представлен был окружающим как Вронский Алексей Кириллович, товарищ министра. А вот другая фотография, взгляните…
На фотографии был изображено скорчившееся внутри экипажа тело, лицо залито кровью, кисть руки свешивается с подножки. Сцена, которую Аристарху Николаевичу очень хотелось забыть.
— На этой фотографии – он же, но уже убиенный. Вы же первый подбежали к экипажу, чтобы убедиться, что взрыв бомбы его убил, разве нет? Не раскрою тут вам тайны, поскольку уж вы то должны знать: его настоящее имя было Алексей Александрович Каренин, Действительный Тайный Советник Чрезвычайно Секретной Канцелярии.
— Да откуда же я мог это знать то?
А меж тем с улыбочкой, уже казавшейся Аристарху жутенькой, Порфирий продолжал:
— А вы молодец, надо признать. Зная привычку покойного в этот день недели пунктуально в то самое время проезжать по Большой Грузинской, вы нашли день в календаре, когда он совпал с Днем Рождения маленькой Анечки Дорофеевой, и тщательно все продумали. Дождались, когда ваш соучастник швырнет бомбу, и первым подбежали к мобилю чиновника, чтобы убедиться, что все удалось. Или закончить начатое. Потом незаметно выбросили из кармана револьвер марки Бульдог, не снимая перчаток, и для верности слегка ногой снега нагребли на него, чтобы в глаза не бросался. Мы его там нашли. Отпечатки, разумеется, были стерты. Даже на патронах. Разумно. Но как же вы рисковали то! Ведь, хотя вы закричали «человека убило, он мертв», он был в тот момент еще жив. И если бы медицинскую помощь оказали вовремя – возможно, и сейчас жив. Если бы не ваш крик, ему могли бы вызвать карету скорой помощи сразу, а не когда полицейские приехали. А вот тогда было уже поздно. На чем основывалась ваша уверенность, что никто не попытается найти ближайший таксофон и не вызвать медиков, скажите мне? Или просто вы решили положиться на жребий случая, лишь бы не разоблачить себя? Не совсем тут понимаю, может, поможете мне? Ну а в остальном – все просто гениально. Вас опрашивают как свидетеля. Предположим, вас все же заподазривают. Вы долго ерзаете и невнятно уклоняетесь от ответа, на вас начинают нажимать, и тут вы выдаете прекрасную, безупречную версию о том, что спешили на День Рождения к своей незаконнорожденной дочери, а все несостыковки лишь потому, что вам страшно хотелось оставить это обстоятельство в тайне, что совершенно все объясняло бы. Но, как видите, в итоге то не все вы учли.
Аристарх оторопело глядел на следователя, совершенно потеряв дар речи. Лишь через минуту другую он с трудом выдавил из себя:
— Я… ни с кем не сговаривался… я просто запаниковал, наверное, увидев окровавленное тело… он не шевелился, совсем, я действительно думал – он мертвый. И никакого револьвера у меня не было… я вообще оружия очень боюсь. Это просто какое-то роковое совпадение…
Тут следователь снова полез в папку:
— А вот еще одно любопытное фото. Совершенно случайно раскопали. Год назад сделано. Скрытое наблюдение. Вот слева здесь – господин по кличке Прометей. Участник тайного общества. Что-то подает господину справа. А вот его не могли опознать до нынешнего момента. Узнаете? Что, себя не узнаете? Так когда они вас завербовали?
— Я не знаю… в смысле, меня никто не вербовал, я не помню этого человека. Наверное я оборонил что-то, а он мне подал, я не помню… Клянусь, я не знаю его, и ничего об этом… обществе не слышал.
Порфирий Петрович насмешливо взглянул на подозреваемого:
— Несколько дней назад вы клятвенно утверждали, что никогда раньше не видели Алексея Каренина, и уверенно отрицали всякую возможность какого-либо знакомства.
А затем, отвернувшись, крикнул:
— Уведите!
***
Судя по всему, Порфирий пребывал в превосходнейшем настроении, в отличие от арестанта.
— Скажите, подозреваемый, вы в церковь ходите? Не отвечайте, знаю, что ходите. И знаю, что будете мне сейчас рассказывать, что все случившееся – цепь невероятных совпадений и недоразумений. А вот о чем хотел бы поговорить я с вами. Вы верите в бессмертие души, раз уж в церковь ходите? А, понятно, это же само собой разумеется. Вот смотрите – Сын Божий Иисус пришел как Спаситель, снять с нас первородный грех и открыть нам врата Рая. Так они нам открылись? О, я знаю, что говорит Православная церковь. А свои мысли у вас есть?
— Вы о чем?
— Я тут, кстати, вспомнил одну историю. Слушайте: однажды привели к Александру Македонскому плененного молодого вождя одного из скифских племен, воевавших за персов. И вождь этот, смело глядя в глаза Александру, сообщил, что тот побеждает лишь благодаря глупости Дария. Македонский тогда и спросил у него: а как же воевал бы ты? Тот сказал – я бы отступал, завлекая тебя в глубь страны, но при этом постоянно нападал бы мелкими конными отрядами, расстреливая твоих воинов с расстояния из мощных луков. Рано или поздно, твое войско было бы истощено. А значит – погибло бы посреди Персии. Александр по легенде намотал себе эту идею на ус, похвалил вождя и приказал поднести в награду ему чашу вина – а в тот момент, когда тот ее запрокинул, глазами указал одному из гетайров на этого юношу, и тот немедля скифа заколол.
Тут Аристарх потерял нить беседы, а Порфирий Петрович шумно втянул воздух носом и забавно улыбнулся:
— Ничего не говорит? Вспомните, дражайший, что именно вы написали как предложение для конкурса, вспомните хорошенько. А пока скажите мне — вы все же считаете себя виновным или невиновным? Не торопитесь, подумайте…
— Чего тут думать. Я невиновен. Вот если бы вы поймали того бомбиста, и вы бы убедились, что…
— К сожалению, не можем. Бомбист при задержании решил не сдаваться живым. Так что ничего подтвердить или опровергнуть он уже не сможет. Но неужели после всего выясненного вы не находите за собой никакой вины?
Арестант смутился.
— Это же… да, виноват, но это же не тот грех.
— Нет, любезнейший, это тот самый грех, несмываемый. Грех лжи и трусости. Начиная с первой конфетки, которую вы умыкнули в детстве из серванта, и благополучно избежали наказания, соврав. А потом еще, и еще. И вот уже преступления побольше, помасштабнее, и черта то между ними незаметная, потому что главное пройдено и усвоено куда раньше. И дальше уже только путь лжи, подстегиваемой страхом разоблачения – как спрятать свои грешки, чтобы все вокруг считали тебя образцовым гражданином, а родные тебя бы обожали и уважали. Вот и вся жизнь человеческая. Даже в клоаке, низших этажах социума, с поправкой на нравы, там царящие, конечно. Нет, есть смелые и правдивые, но, увы, эти долго не живут.
Тут Порфирий печально вздохнул, а Аристарх, воспользовавшись паузой, задал обеспокоивший его вопрос:
— Вы говорили насчет моего доклада…
— Ах, да. Вы же не первый день в ведомстве, ведь знаете, как все должно быть. Докладная непосредственному начальству, если оно соизволит испросить. Инициатива не должна от вас идти. А вы все, как мальки, в садок ринулись. Прожекты свои выкладывать. Как же, симпозиум, ведь можно блеснуть, глядишь, заметят и отметят. Отметили конечно, карандашными пометками – насчет степени неблагонадежности. Ну вы сильно не переживайте, ничего такого особо крамольного в вашем докладе не заметили, так, лишь совсем слегка, но на карандашик все же взяли. А чего, вы думаете, мы при этом происшествии так споро за вас принялись? Ведь не мальчик уже, должны же понимать, что государственная служба – это особая ответственность, требующая недюжинной прозорливости. Ибо то, что сегодня дозволено, завтра – уже крамола. Тут надо вдумчивым быть.
— То есть, мне с этой стороны ничего не угрожает.
Порфирий Петрович печально вгляделся в лицо Аристарха.
— Это все, что вас по-настоящему беспокоит? А я бы беспокоился в ваших обстоятельствах о бессмертии вашей души, размышлял бы о том, что ваше «Я», то, что вы считаете собой, лишь обременение для души, опутывающее ее липкими путами страха и лжи. Ведь ваше растормошенное состояние – это как приоткрывшееся окно, вы можете увидеть то, что скрывалось от вас в обыденности. Я должен был вам еще столько рассказать, но время выходит.
Обеспокоенность все более нарастала в Аристархе, он не понимал, к чему клонит следователь.
— И что это значит?
— Радуйтесь. Похоже, ваши письменные прошения возымели эффект. А, вижу-вижу, вы то думали, что я их в стол складываю. Но нет – все до одной отправил по инстанции, даже те, где вы требуете меня показать врачам, ибо я демонстрирую признаки сумасшествия. В общем, эта наша последняя встреча. Меня снимают с вашего дела. Жаль, мне казалось, что я мог бы здесь добиться эффекта. Но теперь вами займется другой следователь.
— Какого же эффекта вы намеревались добиться?
— Ну, намеревался – не совсем верное слово. Я все свое чрезвычайно долгое бытие регулярно встречаюсь с людьми, можно даже сказать – близко схожусь, и каждая такая встреча неслучайна. Но я не выбираю, это жребий. И так столетие за столетием. Слышали, наверное: «я – часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо»? Но почва тут такая… что рано или поздно все посеянное благо снова дает всходы зла. Вы даже не представляете, как я устал: каждый раз думаешь, мол, вот теперь то лента бытия выйдет из вечно повторяющегося цикла, и свободно раскрутится в божественной бесконечности, но нет, снова и снова все возвращается на круги своя. Для меня это – темница, где я вынужден пребывать до скончания веков мира сего. Знайте, что я ведаю об этой проклятой парочке – малодушии и лжи, — гораздо больше, чем кто-либо.
«Он точно сумасшедший, это несомненно», — но вслух иронично вопросил:
— И кто же вы на самом деле?
— Чаще всего меня называют Агасфер. Но это столь не важно. Важно, что я еще могу вам помочь. Достаточно вам объявить свое желание.
— Любое? — ирония начала перерастать в насмешку.
— Нет, мои возможности ограничены. Но вы назовите, а я скажу, могу ли.
— Я… я хочу, чтобы меня прекратили преследовать и сняли с меня обвинения. И чтобы я смог освободиться от заточения. Можете?
— А, это. – взгляд Порфирия стал еще более печальным, -Могу. Пусть лишь отчасти. Но что же вы будете делать, освободившись?
— Как что? Мне нужно уладить дела в семье, в ведомстве, вернуться к нормальной жизни…
Порфирий Петрович на секунду прикрыл глаза ладонью и издал едва слышный стон. Затем лицо его приняло благодушное выражение:
— Итак, не успеет наступить рассвет, как это для вас окажется пройденным этапом. Ни обвинений, ни тюремных стен. Это я вам твердо обещаю. Но попрошу вас оставшиеся часы посвятить размышлениям: хорошенько вспомните, о чем мы говорили. Правильная мысль сможет сейчас найти отклик в вашей душе, надо просто ее найти среди россыпи сказанного. И вы найдете путь к освобождению.
— Вы не шутите, это будет так?
— Я всегда исполняю свое слово.
***
Аристарха разбудил лязг ключей, отворяющих замок. Не успел он открыть глаза, как его сдернули с топчана и, подхватив под руки, потащили к стене. Потом его подняли повыше, под ногами он вдруг почувствовал шаткую табуретку, а на шее – веревку. Все это происходило под напряженное сопение и чесночное амбре, издаваемые тюремщиками. Только он попытался наконец вырваться, как табуретка выскользнула из-под ступней, веревка пребольно и претуго сдавила шею, а тело принялось исполнять пляску Витта. Затем его правую ногу ухватило словно клещами и потянуло вниз.
Последним он услышал переругивания тюремщиков:
— Чего ты не тянешь то?
— Да у него по штанам хлещет с моей стороны. А я ведь говорил ему – ты перед сном на парашу сходи как следует, будь любезен!
