Рассказ №31 Разменная монета Гекаты

Часть 1. Холодное совершенство

Вечер вползал в комнату бликами багрового заката. Геката, подошла к макияжному зеркалу, бросила на себя беглый взгляд: «Ведьма!». Но тут же улыбнулась и проговорила вслух: «А ведьма – значит ведающая!» Зажгла свет, и зеркало озарилось её ликом. Тщательно, нанесла на лицо «Викторию» — тончайший слой макияжа и помада цвета выдержанного вина.

Она оценила себя – шедевр. Шедевр, которым выигрывают войны. Она знала: этот поворот головы заставит чиновника забыть о регламенте, а этот взгляд — подпишет смертный приговор любой сделке.

«Я — орудие», — мелькнуло в сознании, пока она застегивала на запястье древний ажурный браслет. — «Орудие власти над самой властью. » …

Сегодня её ждал Эдвард. Эдвард — не просто «кошелек». Он привык, что реальность трепещет при его появлении.

Паж

Телефон взорвался звонком «требования». Он ненавидел непредсказуемость там, куда он вложил свои деньги в актив.
— Ты где? — в голосе чувствовался сдержанный гнев. — Столик заказан на семь. Вино откупорено. Шеф-повар обслуживает лично…

Геката лениво как кошка потянулась, глядя на свои идеальные ногти.
— Ах… это ты, — произнесла она скучающим тоном.

— Что значит «это я»? — уже вскипел он. Пренебрежение какой-то девкой для него было экзотикой. — Мы договорились встретиться в ресторане!

— Разве…? — она улыбнулась зеркалу. — Ведь, правила хорошего тона подразумевают, что даму забирают из дому? Впрочем, если ты так отягощён своим корневищем…

Он не привык к импровизациям, но этот утончённый аромат неповиновения — дурманил. Эдвард раздумывал пять секунд. Пять секунд, он переваривал дерзость. Он был умён: началась игра, в которой правила пишутся на ходу и не им.
— Через десять минут к твоим дверям поднимется мой «паж»…

Ресторан «Элизиум»

Эдвард сидел за столиком, скрытым в тени тяжелых портьер. На его лице играла ухмылка победителя, уже приготовившего саркастичную тираду.

Она не вошла — она материализовалась из света и тени. Темно-зеленый бархат струился по её телу, как ядовитый плющ, безукоризненно повторяя гибкий стан, грациозного хищника. Утонченные черты лица: высокий лоб, крутые черные брови, под которыми струились изумрудами глаза. На лице живая едва заметная улыбка… На неё позволено было только смотреть — уже за немалые деньги…

Она грациозно миновала авансцену ресторанных зевак и уже была в двух шагах от столика, когда Эдвард, овладев собой:
— Ну вот, явилась «принце…» — начал было Эдвард, возвращая себе привычное превосходство.
— Вас, не учили здороваться? — её вопрос пресёк его фразу, шелковой нитью на горле.

Эдвард опять почувствовал себя в «калоше»:
— Добрый вечер, Геката — выговорил он, сам удивляясь тому, как проникновенно мягко прозвучал его голос.
— Тогда хотя бы приготовьте даме место… — Геката одарила его улыбкой, в жемчужном обрамлении идеальных зубов. И это был приказ. Приказ изящества, недосягаемого для любого мужчины…

Эдвард встал… повинуясь какому-то древнему, хтоническому авторитету, исходящему от этого существа в зелёном бархате.
— Извини. «Я ждал тебя…» — только и сказал он, когда она неспешно опустилась на предложенный им стул.

Геката мгновенно перестроилась:
— Я понимаю, ты торопишься… ведь жизнь — это гонка… гонка на выживание. И, «Твой», вечер… — сделав акцент на слове «твой», Геката продолжила: «…без меня был мертв». —Я сделаю его вновь живым… живым для тебя. Закажи что-нибудь… что-нибудь настоящее!

Эдвард усмехнулся, к нему вернулся азарт игрока.
— Настоящее здесь — только цены в меню. И заказ уже сделан. Официант!
— Воплотите заказ на наш столик…, — властно распорядился Эдвард.
— Нет, — Геката даже не взглянула на официанта. — Принесите мне запечённый картофель. С корочкой. И рюмку водки…

Эдвард застыл. В этом заведении заказ картофеля был актом вандализма против гламура.
— Ты издеваешься надо мной? — тихо спросил он.
— А способен ли ты увидеть суть за декорациями, — Геката наклонилась к нему, и он ощутил поток её флюидов? — Ты — заложник власти и роскоши, позабыл ласку простого тепла и не чувствуешь вкуса жизни.

Эдвард посмотрел в её изумрудные глаза и впервые за этот вечер не нашел, что ответить. Внутри него что-то сдвинулось.

Паж к ноге…

Официант, исчез, оставив после себя звенящую тишину. Эдвард медленно крутил в пальцах тяжелый бокал с вином. Рубиновые блики ложились на его ладонь пятнами крови.
— Картошка и водка, — Эдвард повторил её слова, пробуя их на вкус. — Ты выбираешь, примитивное, но действенное оружие. А в этом месте оно становится самым дорогим. Дорогим для меня… На нас, в этом зале — пялится каждый!

— Они смотрят не на тебя, Эдвард, — она слегка коснулась края его бокала своим пальцем, и тонкий хрусталь отозвался едва слышным стоном. — Они смотрят на трещину в твоем монолите. Они прикованы к своим омарам и дефляционным ожиданиям, как рабы к веслам на галере. А ты… ты сейчас может впервые за много лет почувствовал вкус риска. Настоящего риска — показаться смешным. Это дороже, чем весь твой инвестиционный портфель.

Эдвард подался вперед. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, сейчас горел яростным, недобрым огнем.
— Ты думаешь, меня можно пронять философией бродячих бомжей? Я строю этот мир, Геката. Я — тот, кто дает этим «рабам» весла. И я знаю цену всему. Даже твоей искренности.
— Твоё знание — это твоя тюрьма, — Геката откинулась на спинку стула, и в полумраке ресторана её глаза действительно казались двумя бездонными изумрудами. — Ты страж… Страж богатства, Эдвард. Власть и Контроль — распорядитель пиратских сокровищ!

В этот момент принесли заказ. Простая белая тарелка с запеченным картофелем смотрелась на скатерти из египетского хлопка как инородное тело, как обломок скалы в витрине ювелирного магазина. Запахло дымком и настоящим теплом. Рядом в рюмке, дрожала ледяная прозрачность.

Только удалился официант, как за спиной у Гекаты раздался высокий женский голос и шлейф дорогого парфюма накрыл её сверху.
— Эдвард? Дорогой! — голос Изабеллы прозвучал наигранным фальцетом.
Она возникла у стола, сверкая контрастом бриллиантов, на фоне картофеля и стопки водки.

Эдвард быстро сориентировался. И про себя подумал: «Проверим, действительно ли ты «птичка» так высоко летаешь, как сладко щебечешь?» Он чуть приподнял бровь, и в его глазах блеснул азарт вивисектора. Он мог бы устранить Изабеллу в мгновение ока, но он жаждал зрелища: «Как Геката, противостоит «прозе жизни»?

— Ах! Изабелла. Ты как нельзя кстати…, — почти не скрывая искренний восторг в предвкушении зрелища пропел Эдвард, откидываясь на спинку стула и демонстративно освобождая «сцену».

Изабелла, ведомая древним, почти атавистическим чутьем, уловила его игривое одобрение… И взглянув сверху вниз на Гекату, посмотрела на тарелку с картошкой и стопку водки перед ней, словно обнаружила в «Элизиуме» грязь на алтаре. Её губы скривились в брезгливой усмешке.

— Очень мило видеть с твоей стороны благотворительность! — она кивнула на Гекату, как на неодушевлённый предмет мебели. — Девочка, ты хоть знаешь, сколько стоит аренда этого столика? Здесь, твоя опохмелка — сбой системы, а твои собутыльники на Иловайской…

Эдвард наблюдал, смакуя момент. Он ждал вспышки гнева, оправданий или хотя бы умоляющего взгляда с её стороны. Но Геката продолжала смотреть на рюмку водки, будто Изабеллы не существовало. «Буддистка» — мелькнула догадка у Эдварда…

— Ты слышишь меня, нищенка? — Изабелла сорвалась на шипение, задетая ледяным игнором.
Она уже протянула было руку, намереваясь сбросить картофель на пол, словно подачку бездомной собачонке.

В тот момент, когда Изабелла коснулась края тарелки, Геката встала. Эдвард уловил взгляд Гекаты — и это не был взгляд униженного существа. Это был взгляд Бездны… Черной бездны, над которой маячило назойливое насекомое. Изабелла осеклась, рука замерла в воздухе. У Эдварда на мгновение перехватило дыхание.

— Эдвард, — негромко произнесла Геката, по-прежнему не замечая Изабеллы, а глядя ему в глаза.
— Твои «активы» стали слишком шумны. И ты позволяешь этому шуму омрачать наш вечер!
— Что ты дорогая? Наигранно — ухмыльнулся Эдвард. — Разве ты не говорила, что жизнь — это гонка на выживание? Вот тебе проза жизни, Геката. Без метафор и высокой философии.

Геката медленно перевела взгляд на Изабеллу.
— Проза жизни? — она едва заметно улыбнулась. — И «это» ты называешь Жизнью?

Геката молниеносно взяла рюмку водки и выплеснула на пышную грудь назойливой сопернице, на её безупречное, стоимостью в тысячу бак…ов, платье из тончайшего шелка.
Изабелла, охнув вскрикнула.
— Ты… ты хоть знаешь, сколько …?! Эдвард! – обратилась за помощью Изабелла.
— Это стоит ровно столько, сколько ты заплатишь за «пластику» своему хирургу, когда в парах спирта у тебя на голове — вспыхнет твоя копна, — спокойно ответила Геката. И быстро взяла со стола тяжелую золотую зажигалку Эдварда — и щелкнула ею. Маленький язычок пламени заплясал в сантиметре от носа Изабеллы».

В зале повисла мертвая тишина.

— Эдвард, у тебя есть десять секунд на то, чтобы Ты… — Геката выдержала паузу. — Свой вечер не закончил в компании полис-«боев», улаживая это случайное недоразумение…», — закончила она тоном, претора, выносящего эдикт. И величественным холодом изумруда, посмотрела ему в глаза.

Изабелла в ужасе — умоляюще посмотрела на Эдварда… А Эдвард… Эдвард смотрел на Гекату, с восторгом наблюдателя — созерцающего взорвавшийся вулкан. И он наслаждался, как его «конструкт» — распался в прах перед лицом хтонической силы.

Эдвард подал знак охраннику, и Изабеллу убрали…
— Сумасшедшая! — бормотала Изабелла, удаляясь к выходу, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и дешевой спеси…

Геката погасила зажигалку и аккуратно положила её перед Эдвардом.
— Эдвард, твоё шоу окончено, или еще припасены антуражи?
Эдвард медленно захлопал. Одинокие, гулкие хлопки в тишине ресторана.
— Браво. Ты не просто женщина. Ты — катастрофа! Но ты ведь понимаешь, что не будь режиссёра, твой выход не состоялся бы…
— Ты позволил себе роскошь лицезреть, как горит твоё прошлое, Страж? — Геката снова взяла вилку и спокойно откусила кусочек картофеля. — Теперь закажи еще водки. Мы продолжим наше первое свидание.

И в это мгновение, Эдвард лишь кончиком макушки уловил изначальную иронию в игре слов Гекаты: «Страж – паж». И вот уже он выполняет её волеизъявление!
«Как?! Как я прошляпил, повелся на горделивое «Страж» и «Власть богатства»… Жалок, как жалок я был в её глазах: «Через десять минут к твоим дверям поднимется мой «паж»…»!

Геката взяла рюмку, располовинила водку в пустую рюмку Эдварда — водка ему в этот момент, оказалась как нельзя кстати. И замерла в поднятом тосте, вглядываясь в жидкость.
— Знаешь, Эдвард, — тихо произнесла она, мы здесь, играем в богов и рабов, во власть и немощь, а мир — это просто проекция. И только зажженный фитиль зажигалки вблизи дышащей плоти — настоящий — он напоминает о смерти!

Эдвард застыл с поднесенной к губам рюмкой. Слово «смерть» у него было табуировано.
— К чему эти похоронные ноты? Вечер только начинается.
— Он не начинается, Эдвард. Он течет… течёт — пластично—иллюзорно. Каждое начало… есть начало конца… конца того, кем мы были лишь мгновение назад.

Невежеством сомкнуты взоры,
Мы — всплески вечности одной.
Рисуем зыбкие узоры…
На прахе жизни вековой.

Лишь жар огня у самой кожи,
Лишь холод стали у виска —
На Жизнь — воистину похожи,
Пока беснуется тоска.

Конец, начало — время тлеет,
Мы — те, кто умер миг назад.
И только Тот, кто Сметь посмеет,
Вершит постыдный маскарад!

Она залпом выпила водку. На мгновение Эдварду показалось, что перед ним сидит не женщина, а древнее, бесконечно старое и бесконечно юное существо, которое видит его насквозь — до самых костей, до самой ничтожной мыслишки…

Зал приходил в себя, действительность откликнулась на всплеск Гекаты: архаика с импровизацией сплелись в соитии — зазвучал фольк-джаз…
Тягучий саксофон — надрывно выворачивал пространство «Элизиума» наизнанку.

Часть 2. Агония формы

Ярмарочная клетка ресторана, зыбко болтавшаяся внутри ледяной пустоты Гекаты, висела в звенящей тишине.
— Эдвард, — она почти вырвала свою руку из его ладони, — тебе не кажется, что здесь слишком тихо…? Тихо несмотря на весь этот балаган?

Едва обретший умиротворение Эдвард — насторожился.
— Да! Ты наверное права, — коротко ответил он. И, щелкнув официанту, — Музыку! Нам нужна музыка…

Официант направился к музыкантам. Геката неожиданно встала:
— Страж, — бросила она Эдварду. — Музыканты слишком вежливы — что бы задеть за живое твои «активы».

И она направилась вслед отошедшему официанту. Темно—зеленый бархат платья в свете софитов стал почти черным. Музыканты притихли, когда она положила руку на плечо саксофониста.
— Слушай, Эдвард, — прошептала она в микрофон, её голос прошелестел по залу, шумом листвы перед бурей. — Слушай, Эдвард… Слушай — агонию твоего мира.

Она прижала мундштук к губам. Первый звук… второй… — сначала тихий плач новорожденного… затем он перерос в громогласный крик пробуждающейся Жизни. Звук рос, мужал, наливался медной яростью, пока высокое сопрано не сплелось в вибрирующий вихрь, отозвавшийся резонансом физической плоти. На пике этого неистового экстаза, саксофон сорвался в протяжный стон раненого зверя. Звук стал хриплым, «песочным», сползал к самым ногам Эдварда, низкой, осязаемой болью, пока не истаял в последнем выдохе предсмертного стона.

И в этом безысходно смертном конце… сначала робко, почти испуганно, звякнули медные тарелки. Глухо, словно шаги по сухой листве праха, отозвались барабаны. Скрипка пустила тонкую нить девичьего каприза.

И… и саксофон ожил — он сделал вдох, сначала короткий, а потом судорожно властный. И оркестр втянуло в музыкальный водоворот: гулкая мощь контрабаса превратилась в удары пульса самой Земли, трубы заголосили дьявольски—ангельскими голосами, а солистка, став центром этого циклона, погнала их вперед. Скрипки зашлись трепетом новобрачной ночи, флейты закружились в диком вихре, подхваченные центробежной силой её воли. Теперь это был не просто джаз, а языческое неистовство! И саксофон погонял пред собой — эту обезумевшую в диком восторге свору …

Ошеломлённый Эдвард, мурашками на собственной коже ощутил, как Геката исторгает в мундштук саксофона всё свое отчаяние, всю ярость против небытия. Саксофон рвал и метал, стараясь вырвать его из небытия… небытия социального-благополучного болота.

Это была агония… агония формы. А музыка… музыка стала последним оплотом реальности… Их реальности… За ней — только Огонь и Смерть.

Геката резко оборвала ноту на самом высоком пике. Тишина обрушилась на зал — как закрывающаяся дверь склепа. Ширма упала. Бездна пялилась на Гекату из каждой точки пространства.

Она отшвырнула саксофон и спрыгнула в зал.
— Прочь… прочь отсюда, — почти прошипела она оцепеневшему Эдварду. — Здесь… Здесь все декорации сожжены. Жизнь кончилась. А мне нужно больше огня… Больше Жизни…

Эдвард встал.
— Поехали, — только и сказал он. — Шоу для «паблик-клоунов» окончено, обратился он разом ко всему залу.
И тихо добавил Гекате:
— А я, хочу увидеть то, что останется, когда сгорят все картинки.

Геката взяла его горячую руку и потащила к выходу…

Часть 3. Мистерии Преображения

Огонь, Воздух и Вода

Черный лимузин Эдварда бесшумно скользил по ночному шоссе. В салоне пахло кожей и терпким одеколоном.

Эдвард на заднем сиденье с Гекатой.

Он сидел не касаясь её, лишь их тени, от мелькавших фонарных столбов, играли между собой на заднем стекле, в причудливой пляске фолк-джаза, всё еще жившего в его груди.
— Ты боишься тишины, Эдвард? — спросила Геката, глядя на пролетающие мимо огни фонарей.
— Я всю Жизнь — наполнял шумом безудержной гонки… гонки по головам, чтобы её не слышать, — честно ответил он.

Они миновали лесополосу и оказались возле массивных ворот. Загородный дом Эдварда встретил их царственным величием.
— Зачем мы здесь? — голос Гекаты прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.
— Самое уютное и отгороженное от «паблик-пипола» место — Эдвард обернулся к ней с мягкой, почти покровительственной улыбкой. — Мой загородный дом. Только тишина, лучший повар и коллекционные вина, — он особо выделил слово «тишина».
— А-а-а… это твой личный «Элизиум », — улыбнулась Геката. То бишь… типа сможем сбросить напряжение?

Геката медленно повернула голову. Она посмотрела на него так, что Эдвард невольно отшатнулся. Из её дивных глаз вновь струился холод — западня обнажённой плоти, прикрытая плющом зелёного бархата.

— Ты всё еще не понял, что происходит, Страж? — прошептала она, и её голос, заставил вздрогнувшего водителя вцепиться в руль. — Твой дом — это шалаш в ураганный шторм. И ты намереваешься укрыться с моей плотью, в жгучей страсти белоснежного савана простынь?

Она резко перехватила его руку. Её пальцы были ледяными.
— Заводи машину, — приказала она.

И хотя она обратилась к Эдварду, водитель уже нажал кнопку зажигания.
— Геката, там лес, непроглядная дикая тьма, — робко попытался возразить Эдвард.
— Именно! Именно туда… Туда на край… На край пропасти! На край мира…

Машина замерла на обочине у самого края старого бора. Геката вышла первой, не дожидаясь, пока её новообретённый «паж » откроет ей дверь. Темно-зеленый бархат платья мгновенно слился с тенями сосен. Эдвард, спотыкаясь в кромешной темноте, пошел вслед за ней.

Они вышли на высокий, обрывистый берег реки. Здесь было светлее. Внизу чернела вода, отражая далёкие холодные звезды. Дул пронизывающий ветер, принося запах сырой земли и хвои.

— Геката указала на пятачок земли у самого края пропасти. — Здесь! Здесь нет стен. Только ты, я — и то, что мы сейчас сотворим. — Давай огонь!
При этих словах по его спине пробежал озноб, и липкий пот капельками собрался на груди.

В нарастающем ужасе — Эдвард почти на ощупь, начал собирать сухие ветки и палки. Водитель, которого Эдвард держал, и как телохранителя, застыл, наблюдая, как «бос» превращается в бомжа. Но через минуту уже и он — на коленях помогал рядом.
— А… мой верный паж… и ты здесь, — облегчённо мелькнуло у Эдварда.

Сверкнула золотом зажигалка, и маленькое пламя, заплясало под ударами ветра. Оно устояло… выжило, вцепившись в хвою дико рвануло вверх, осветив три лица багровым, всполохом света.

Немного успокоившийся Эдвард, сделал знак водителю… появился плед и «пеноуритановый» коврик. Вначале водитель намеревался вернуться в машину, но Геката усадила его на коврик, и он прибочинился рядом с Эдвардом.

Они седели у огня в один ряд, на краю у самого обрыва. Сзади — стена векового леса, впереди — речной простор.
— Ужасно зябко — как-то совсем по-детски вырвалось у Гекаты.
Водитель вопросительно-робко посмотрел на Эдварда, и тот одобрительно кивнул головой, позволяя ему согреться в ауре Гекаты . Телохранитель встал и пересел рядом с Гекатой, укрыв её от бокового ветра.

Эдвард обнял Гекату прижимая к себе её хрупкую и в то же время упругую стать. И при этом, он с удивлением отметил — напрочь отсутствующую обычно, похотливую тягу — он слегка взволновался. Из озабоченности, его вывел голос Гекаты:
— И, желая оправдать себя, сказал Иисусу: а кто мой ближний?

Оба мужчины вздрогнули, а Геката рассмеялась озорным задорным смехом и обняла обоих.
— Посмотрите на пламя, а теперь туда вдаль, — Геката погладила пламя рукой, а потом указала в зияющую пустоту речной дали. — Это удивительнейшие из сущностей. Одно светит, греет и ласкает, а второе вечно отстранено и дышит холодом…

Эдвард посмотрел на огонь, а затем вдаль, и в контрасте света — даль стала ещё темнее и глубже. И он почувствовал, как тепло костра и влажность бескрайнего простора — живут в его дыхании.
Здесь, в этом непривычно-странном для него обществе двух существ, он поймал себя на мысли, что, в сущности, не знает их. Одного, который столько времени предано охраняет его плоть, и другую — олицетворявшую непредсказуемую пропасть.

И впервые, его власть над людьми — раскрылась мальчишеской наивностью. Что такое его миллиарды и власть — перед силой хранителя тела, который может в одно мгновение умертвить его? И что он — перед неумолимостью бездны?

От этих мыслей он поёжился. Но припомнив, только что сказанное Гекатой, о ближнем. Он громко рассмеялся вслух. Впервые не опасаясь «показаться» беззащитным, живым существом .
— Свидание с Собой нельзя отменить, — Геката повернулась к нему. В свете костра, её лицо казалось монументально-каменным.

— Други! Спасибо вам! — Эдвард поднялся, и обнял сзади за плечи, двух людей, сидящих на «пеноуритановом» коврике у костра, на обрыве величественной реки.

Геката обернулась, и глядя на него наивно-детскими глазами громко чихнула. От неожиданности Эдвард рассмеялся ещё громче прежнего!
— У-у-у, да мы совсем замёрзли, — фразой своей матери протянул он. — Ну-ка! Немедленно в дом, горячий чай с малиной и шерстяные носки… И без разговоров!

Григория уговаривать не пришлось, и Геката стала вдруг, подозрительно покорной…

Садясь в машину Эдвард, с нежностью материнской заботы, поправил на её плечах сползающий плед. Впервые, он чувствовал себя бескорыстной Жизнью. А нутром — уже предвкушал вечер у камина, не замечая, как Григорий, бросая взгляды в зеркало заднего вида, быстро перекрестился.

Геката, помахала рукой в окно — тьме, убегающего леса…

Зеркала

Дом встретил их тишиной…

В мерцающем свете свеч, на камине у большого зеркала, Геката предстала потусторонним призраком.
Расположились у камина. Глинтвейн пили в полной тишине, наблюдая за танцем огня. И для Эдварда такая тишина, не казалась тягостной.

Геката вдруг протянула руку к пламени:
– Ах ты чудное существо. Можешь быть теплым и кротким, дарующим умиротворение и покой. А можешь быть пламенем неудержимой страсти – безжалостным и сокрушительным.

Она замолчала, потом резко встала и посмотрела в зеркало и… И плюнула в своё отражение.
Эдвард застыл. Геката улыбнулась его отражению и произнесла:
– Форма пуста!

Потом повернулась и ушла. Эдвард остался сидеть в нерешительности. Спустя пять минут вернулась.

Вновь подошла к зеркалу, и протерла его полотенцем — не торопясь, с особой заботой, словно протирала собственный лик. Он поразился … Её отражение — сияло первозданной, незамутнённой чистотой мадонны… Он не сразу догадался в чем дело:
– Ах! Косметика… Она смыла публичную маску. Но на глубинном уровне, до него дошло — кого было стёрто…

Она взяла чашку с камина:
– Эдик, поделись со мной горячим вином, я своё выпила…

Опустившись рядом, она подставила свою чашку. Он, бережно лил ей свой вино…, а она проговорила:
– Я своё «пламенное вино» уже выпила, уже выпила свою жизнь…
И высоко подняв свою чашу произнесла:

Невежеством сомкнуты взоры,
Мы — всплески вечности одной.
Рисуем зыбкие узоры…
На прахе жизни вековой.

Лишь жар огня у самой кожи,
Лишь холод стали у виска —
На Жизнь — воистину похожи,
Пока беснуется тоска.

Конец… начало — время тлеет,
Мы — те, кто умер миг назад.
И только Тот, кто Сметь посмеет,
Вершит постыдный маскарад!

И только Тот, кто Сметь посмеет!
За всё расплатится сполна,
Он жизнь свою, уж не лелеет…
Ей грош — разменная цена!

– Почему? Почему-у?! – в нём всё протестовало. – Что сделал не так? – почти рыдая прорычал он.

Ответом было:

— Истинно говорю вам… трудно богатому войти в Царство Небесное… — Она коснулась его лба.

И продолжила:
— Но кому-то же надо… надо спасать и богатых… Спасать, став демоном… Спасать, жертвуя своим воскрешением… Ибо вы куплены дорогою ценою!

При последних её словах пламя вспыхнуло, выбрасывая сноп ярких искр.

Он бросился в её колени и зарыдал… А она гладила его по пушистым волосам, волосам маленького мальчика. Приговаривая:
— Род принимает всех: нищих и богатых, добродетельных и разбойников.
Гладила ласково, как это делает только — возлюбленная, мать и бабушка в одном лице…

Геката! Геката! Геката! — рвалось у него из груди…

И за окнами — раздался лай чёрных псов.

— Первое Свидание… Свидание с самим Собой — завершено! Коло замкнуто! —торжественно, прозвучал старческий голос. И чаша выпала из её мертвеющей руки.