Купоносов собирался на свидание с Зосей Талисман.
«Хорошо хоть вас зовут не Константин Устинович, – сказала как-то Зося, – а то было бы смешно, выбейся вы в начальники: табличку на двери читали бы как «Ку-ку Поносов». – И ещё добавила: «Лучше бы у вас была фамилия Купонов, или на худой конец Купидонов, первая была бы многообещающая, а вторая хотя бы романтичная! »
Купоносова действительно звали не Константином Устиновичем, а Эрастом Харлампиевичем. И он даже был морально готов, в случае согласия Зоси на сочетание браком, сменить фамилию на девичью Зосину. Хотя чтение таблички, выбейся он в начальники, в варианте: «Эх, талисман!» – тоже не внушало радужных надежд.
Впрочем, в начальники Купоносов выбиваться не стремился, пока не встретил Зосю. Та деловито поинтересовалась окладом, больше в перспективе, чем в наличии, узнала, благодаря собственным связям, насколько устойчив в должности пожилой непосредственный начальник Эраста, и приступила к действию. Действие заключалось в выведении Эраста Купоносова в люди.
Хотя знакомы они были уже с полгода, случайно столкнувшись подносами в конторской столовой, свидание было первым. Купоносов сбрызнул начинающую увядать шею «Патентованным одеколоном от Семена Оргазмова», отрегулировал подтяжки от Фимы Каца, чтобы брюки не врезались в пах и не отвлекали от романтизма встречи. Повязал жëлтый галстук, по слухам введëнный в оборот самим поэтом революции Маяковским. Самуил Израилевич, поведавший об этом, правда, желчно сообщал, что роскошный галстук призван был прикрыть дыру на блузе поэта. Но на рубашке у Купоносова тоже была дыра, как-то прожжëнная в момент глубокой задумчивости в курилке. Так что с этой стороны всë было в порядке. Нижнее бельë и носки он загодя выстирал и отгладил нагретой на плите сковородкой, для надëжности сбрызнул тем же одеколоном, чтобы перебить налипший запах говяжьего жира. А для пущего эффекта занял на вечер у Гриши Добыкина массивные часы на толстой позолоченной цепочке. Часы, правда, не шли, зато цепочка эффектно свисала из кармана жилетки, выгодно подчëркивая слегка круглящееся респектабельное пузо Эраста.
С голоду Купоносов не пух, правда, способен ли он обеспечить к тому же супругу неизвестной степени прожорливости, пока не прикидывал. На всякий случай, запихнул в брюки двенадцать бумажных рублей и отсыпал в задний карман мелочи из только что разбитой царского времени копилки, изображавшей Амура со стрелами. Часть содержимого Амура пришлось с сожалением отмести: то были царские копейки и даже несколько слегка примятых пролетарскими пятаками бумажных керенок. Пятаков было немного, но на пролëтку с шиком на пару кварталов хватало. И ещё осталось бы подать на бедность одному нищему. Правда, Купоносов не был в курсе, оценит ли Зося щедрые купеческие жесты, либо раз и навсегда осудит за необдуманную расточительность. На этот случай у Эраста была заготовлена версия о том, что пятак он «просто неловко обронил, поскольку карманы брюк, да и пиджака таким добром просто переполнены».
До семи часов вечера оставалась ещё уйма времени, и Купоносов решил, чтобы скрасить ожидание, прошвырнуться по неприметной, ранее мало интересовавшей на пути в контору, улочке. Первая же вывеска сбила Эраста с толку, заставила остановиться, раскрыв рот и едва не остолбенев. Подтяжки от Фимы Каца будто тоже подобрались, сжались в ожидании неведомого, больно резанув брючным швом в пах. На жестяной, изрядно поржавевшей местами поверхности, вычурной формы красовалась писаная суриком надпись: «Свидание съ грядущимъ! » – именно так, с восклицательным знаком и переизбытком дореволюционных «еров» противу всех декретов и директив молодой советской власти. Недолгое время Купоносов колебался, выбирая между обещанной встречей с Зосей и не сулящей ничего определëнного, но таки сильно манящей вывеской. Наконец, природная любознательность и не растраченный от сидения в конторе пытливый ум толкнули Эраста на выщербленную, по краям поросшую мхом, ступеньку.
«Шут его знает, сидит там какая-нибудь гадалка или плешивый, поеденный молью прорицатель, отчего бы и не убить оставшиеся до прихода Зоси полчаса. А учитывая известную склонность женщин к нарочитым опозданиям – так и все полтора! Лишь бы запросили за услугу не больше, чем собирался подать нищему. Ну, может, раскошелиться ещё на четверть квартала на пролëтке. Только бы дело стоило этаких трат, а поторговаться при случае Эраст умел. Например, томившие пах подтяжки он сторговал всего за четверть цены, справедливо указав на засиженность мухами исподней стороны, а равно и поржавевшие зажимы-«крокодилы», кои вскрости быстро и усердно отчистил зубным порошком «КИК» от Карла Иваныча Кермана.
За пронзительно скрипнувшей дверью торговаться, впрочем, было не с кем. Ни цыганки в цветастой шали, злобно нюхающей табак, ни болезненного вида псевдо-индуса в чалме, взору Купоносова не предстало. Не было даже курения благовоний и таинственного полумрака. Напротив, пахло кислой капустой и плохо выстиранными портянками. Посреди пустого помещения на перевëрнутой бадейке сидел мужик в картузе, с разлапистой бородой, облачëнный в дворницкий фартук и смазанные дëгтем сапоги. Поверх фартука болталась потускневшая от времени бляха с номером «тринадцать». Метла при мужике тоже была, эпически зажатая в волосатую немытую кисть правой руки. Левой рукой мужик указал на дверь в сопротивной стене комнаты, сопроводив широкий жест кратким басистым:» Туды! » Купоносов поспешил бросить в жестяную кружку, стоящую у ног мужика, царскую медную полушку, невесть как затесавшуюся в карман, и, радуясь сэкономоенному пролетарскому пятаку, рысью выбежал наружу. Именно, что наружу, а не в сопредельную комнату, как первоначально ожидал.
Свежий воздух, более холодный, чем при входе в таинственное заведение, обжëг лицо Купоносова. Эраст с видом обманутого патриарха Иакова, коему вместо Рахили подсунули слепую Лию, обернулся и тотчас, не глядя, распахнул дверь, намереваясь высказать немногословному мужику оскорблëнные чувства. Но ни мужика, ни только что виденной комнаты за дверью не оказалось. Купоносова встретил пахнущий опилками, с нотками мышиного помëта, доверху набитый ольховыми полешками дровяной сарай. Поверх полешек, как видно, не без труда, были засунуты детские санки, велосипед и жестяное корыто. Порог изнутри усыпан кирпичной крошкой и сильно запылëн. Никаких следов бегущего Эраста на этой пыли веков не отпечаталось.
– Тебе чего надо? – к не успевшему как следует изумиться Купоносову явно без добрых намерений подходил детина в толстовке и расклешëнных брюках. – Ты чего это с чужой сарайки замки сшибаешь? Своих дров, что ли, нету?
– Есть, есть у меня дрова! – поспешил заверить Эраст, – И корыто есть, и велосипед, и всё остальное, – добавил невпопад, надеясь в одночасье развеять недобрые подозрения.
– Ишь ты! Всë разглядеть успел! Глаз намëтанный! А что сидел-то в сарае? Я тут с полчаса стою курю, а ты вон только что выбрался. Как ещё уместился-то там? Говори, от кого прятался?
– Та… Талисман, – ничего, кроме фамилии Зоси в голову Эраста не приходило. Краем глаза он подспудно замечал: окружающая обстановка фатально изменилась. На крыше ржавого гаража поодаль лежал нерастаявший снег, в то время как по ту сторону «Свидания съ грядущимъ!» в кущах сирени заводили вечерние рулады майские соловьи.
– А, это квест такой! – хмыкнул детина, отчего-то сразу теряя к Эрасту интерес. – Ну, проходи, не трону! Теперь чего только не выдумают!
Пробегая мимо незнакомого, слишком высокого для соседней улочки дома, Эраст успел разглядеть над зевом полуподвала намалëванное белой краской объявление: «Клуб LOST. Ужастные и прекрастные квесты!» Не только завершающий восклицательный знак, но и несогласие с известной Купоносову грамматикой роднили эту надпись с вывеской «Свиданий съ грядущимъ!». Купоносов сплюнул, попав в точности в глаз игрушечной собачки, лежащей в углу обрамлëнной грязным снегом песочницы. Дальше путь пролегал по ещё более неведомой и чуждой местности. Во-первых, удручало и ужасало обилие транспорта. Транспорт не двигался, но был расставлен самым непредсказуемым образом там и сям, напоминая стены гигантского лабиринта. Колëса всë были массивные, на резиновом ходу. Купоносову казалось, подними он глаза от земли – тут же увидит наставленное прямо в лицо дуло броневика. Понемногу осмелев, он всë-таки зыркнул, мазнул взглядом поверху и успокоился. Всë это были вполне мирные авто, попроще, поаляповатее, чем Руссо-Балт или Даймлер-и-Бенц, видно, что не для господских поездок, скорее, принадлежавшие местным пролетариям. Две надписи легко было разобрать: «Жигули» и «Москвич», остальные были писаны на латинице, большинство весьма невразумительно, сущая китайская грамота.
Возле » Москвича» стоял крупный старик с седой гривой волос, очками в роговой оправе и внуком, удивительно похожим на деда, но переросшим того на полторы конские головы. Оба с интересом рассматривали скачущего через лабиринт Эраста.
– Клëвый прикид! – одобрил внук. – А что за парфюм? Воняет сногсшибательно, но на «Олд спайс» не похоже.
– Помочи у вас как у моего деда, – более интеллигентно и галантно поприветствовал Эраста седовласый.
– Винтаж! – одобрительно заключил внук, как раз тогда, когда Купоносов именно что ввинчивался в узкий проход между красной приземистой машиной с изображением сердечек на заднем стекле и, похожим на чемодан, чëрным авто с голой блондинкой, будто вытатуированной на левом крыле.
– Подскажите, как пройти на Рабоче-крестьянскую улицу? – отчаянно воззвал Эраст к наблюдающим его потуги владельцам авто.
– Нет такой поблизости! – уверенно парировал дед.
– Погоди! – отмахнулся внук, и, достав из непомерно широкой мешковатой штанины нечто похожее на зеркало, начал с прищуром вглядываться, время от времени совершая тощими пальцами таинственные пассы. – Вот, есть похожая по названию улица Рабиновича. Но это в Калуге.
— Рабиновичей у нас теперь масса, а вот рабочих и крестьян, напротив, почти что нет. Даже ломбард за углом так и называется: «У Рабиновича», – философски заключил дед.
Не должно было быть за углом никакого ломбарда, это Купоносов наверняка знал. Там находилась знакомая булочная от Пролеткульта, где пару раз приходилось покупать не то эклеры, не то кнедлики, одним словом, то, на что Зося указывала капризным дамским пальчиком с розовым ноготком. Провожать себя она разрешала строго до булочной, после чего садилась в трамвай, чтобы проехать зайцем одну-две остановки, пока утомлëнный безбилетниками кондуктор не успевал до неë протиснуться.
Эраст свернул за угол, и челюсть его отвисла, как бывало прежде в театре имени товарища Кагановича, когда неистовый чтец с огненной шевелюрой декламировал Пушкинскую «Клеопатру». Не было в помине ни булочной, ни еë манящего запаха, исчезла и булыжная мостовая с вековечными трамвайными рельсами. На месте булочной высился гробоподобный ломбард с радужными вывесками в серых скалистых окнах.
У входа в ломбард сидел абориген с протянутой рукой и табличкой «Нищих у нас нет!» Купоносова это немного утешило: «Вот, наконец-то грамотная надпись в этом вертепе! Видно, что человек интеллигентный, образованный! » – и от избытка чувств он отсыпал из заднего кармана целую горсть, отчего-то вновь оказавшуюся царской медью.
– Что за валюта такая? – просипел по-видимому подслеповатый интеллигент. – Барбадос? Гонолулу?
Это показались Эрасту обидным ругательством и он немедля зашагал прочь.
– Широко шагая по планете, идëт простой советский человек! – оценил решительный променад невзрачный мужичок, стремившийся за тащившей его на поводке узкоглазой свиноподобной собакой.
– Товарищ, где здесь выход на Рабоче-крестьянскую? – ещё раз попытал счастья Эраст.
– А выхода у нас нет! Только таргетирование инфляции! – таинственно прощебетал мужичок и исчез за углом, увлекаемый хрипящим слюнявым поводырëм.
«Парадокс, граждане! Ни нищих, ни выхода!» – болезненно подумал Эраст. Внезапные встречи начинали волновать Купоносова. Вероятно, это сказалось на выражении его прежде самоуверенного лица.
– Ещё один попаданец! – крикнул кому-то позади себя проезжавший мимо Эраста на самокате мальчуган. Стриженый ëжик на голове мальчишки был окрашен во все цвета ломбардной вывески.
Кокетливая старуха с непомерно большими губами и прикрытой белесой прядью плешиной заинтересованно воззрилась на Купоносова с противоположной стороны улицы.
– Ищете кого-то, молодой человек? – вся еë взволнованная погасшая грудь и корпус, подавшийся вперëд не то от вспыхнувшей страсти, не то от приступа радикулита, будто безмолвно продолжали сказанное: «Не меня ли? »
– Зосю, Зосю Талисман! – с жаром отозвался Эраст.
– Слышала о такой, – досадливо прокряхтела старуха, – сдаëтся мне, это популярная блогерша, или же она из женского стендапа? А может, из Дома-два? – тут она щëлкнула серебряной зажигалкой и смачно затянулась столь вонючей тощей пахитоской, что у стоявшего на отдалении Купоносова засвербило в носу.
– Нет, она из «Гипроэректоцитруса», секретарь, – с угасающей надеждой отозвался Купоносов, и только сморозив глупость, осознал, как переврал от волнения название родной конторы «Гидроэлектроцимес».
Старуха, видимо приняв пассаж Купоносова за шутку, широко рассмеялась, обнажив не по возрасту крепкие, белые и длинные передние зубы, а за ними, будто трущобы на окраине светлого города – недолеченные и тронутые табаком жевательные.
Ужас Купоносова нарастал. Он метался от стены к стене, не находя выхода. Добыкинские часы не показывали время, а внутреннее чутьë будто тоже поломалось, застопорило мыслительные шестерëнки и болталось из стороны на сторону, привязанное к дешëвой позолоченной цепочке. Навстречу Купоносову шли люди. Чужие люди. Люди ужасающего грядущего, свидание с которым Купоносов так опрометчиво предпочëл свиданию с Зосей.
– Отпустите меня к Зосе! – неведомо кому проблеял в нахмуренные небеса Эраст. – Она сделает из меня человека! Она обещала!
«Может быть, я даже выбьюсь в начальники! » – мигнула падучей звездой на окраине сознания их общая золотая мечта.
– Снега, побольше снега! Старый растаял! – отозвались громоподобным голосом небеса. И грянул снег. Он падал за шиворот, обжигая лопатки и досягая отглаженных сковородкой, благоухающих фритюрно-парфюмной смесью кальсон. Сверху, с крыши, пучился на Купоносова глаз какого-то огромного, остекленевшего в хищной настороженности насекомого.
– Хватит! Довольно! Товарища уже проняло до печëнок! – раздался вдруг со стороны трескучий сухой голос, и взору Эраста предстал успокаивающе-знакомый силуэт в кожанке, с бородкой-клинышком и сверкающим на чуть горбящемся носу пенсне.
– Идëмте, товарищ! Я вижу, у вас назначена встреча с товарищем женщиной. Негоже отвлекать от столь важного дела даже ради пролетарского искусства! – прокаркал нежданный спаситель в сторону вытаращенных на Эраста небес.
– А как же доснять сцену? – чахоточным вянущим голосом пролаяли небеса. – Товарищ режиссёр настаивали! Который раз полдубля плëнки псу под хвост пускаем.
– Это уже ваше дело! Обрежьте, склейте, наложите побольше ретуши, вот и будет у вас и там Ипполит, и тут Ипполит, или как там по сценарию зовут главного героя?
– Видите ли, товарищ Эйзенштейн тратит казëнные деньги на фантазии о будущем, – зашипел, склонившись к Эрасту, кожаный. – Мировая революция не за горами, а тут, как я посмотрю, построена какая-то буржуйская синекура. Я, знаете ли, с восемнадцатого года приставлен к искусству, и кое-что понимаю! – тут товарищ в тужурке воспроизвëл чисто Ленинский жест, как бы вкручивая в открытый рот собеседника огромную лампочку.
– Идëмте, идëмте! Товарищ Талисман вас, безусловно, заждалась. Как раз сегодня, а нам известно всë, – пенсне заговорщицки подмигнуло Эрасту, – она брала в библиотеке имени Взятия Бастилии прокламацию товарища Коллонтай «О свободной любви», так что у вас есть все шансы! – тут клинобородый как-то по-мефистофелевски холодно хохотнул.
– А-а! – догадался Купоносов. – Так это всë декорации! Но как же… – тут он мученически наморщил лоб, – как же дровяной сарай заместо той комнатки-дворницкой?
– Очень просто! Поворотная сцена, товарищ! Разве вы не бывали в Пролетарском театре? Там уместны подобные чудеса театральной науки. Но здесь… Неоправданные, несвоевременные траты! Ну, идëмте, идëмте, я выведу вас к светлому прошлому! – поторопил спутник.
– А как же весь этот немыслимый транспорт? Откуда? Старуха вон с губами, похожая на тëткиного гуся – что же, она навсегда такая? Или это только грим?
– Много спрашиваете, товарищ! – нахмурился провожатый. – Одно скажу, забудьте случившееся сегодня как страшный сон, как мимолëтное виденье. Ничего подобного из фантазий товарища Эйзенштейна, очевидно, порождëнных в опиумном бреду, в грядущем мы не допустим! Вот отснимет товарищ Эйзенштейн свою сказку, – слово «товарищ» прозвучало с саркастически-скрипучим нажимом, – отчитается о потраченных средствах, и по итогам вопиющей растраты казëнных червонцев непременно пойдëт в расход! Архиважно решить этот вопрос с так называемым творцом синематографа в самом ближайшем будущем! Да вы и сами почувствовали на себе его чуждые природе революции методы, не так ли?
– То есть ничего, ничего из виденного в грядущем не будет? – с облегчением переспросил Купоносов. – И дровяного сарая? – присовокупил к спрошенному очередную глупость.
– Дровяной сарай, пожалуй, будет, – подумав, ответил кожаный, выводя Эраста из ужаса декораций на знакомую улицу, в конце которой призывно махала красной косынкой Зося.
– Главное, мы будем! – провожатый на прощание сжал плечо Купоносова железной хваткой, заглянул ледяными глазами внутрь трепещущей души до самых еë печëнок. И Купоносову впервые стало по-настоящему жутко неуютно от предстоящего свидания с грядущим.
