Поздний вечер пятницы
— Я найду его и убью.
— Успокойся, Симон. Учитель бы этого не одобрил.
— Если не я, то это сделают другие. Префект уже отправил на его поиски своих солдат, да и жители города пылают ненавистью к нему.
— Как быстро ты забыл про то, что тебе внушал Учитель. Гони ненависть из сердца своего. Прости его, как Он простил.
— Простить? Его предательство убило не только Учителя. Оно убило мою веру в справедливость. Я вспомнил, в чём мои корни, Андрей. Я сикарий, нож – продолжение руки моей.
Я – убийца, Андрей, и всегда им был. Просто последние годы стали вынужденным перерывом в моём ремесле.
— А Пилата ты тоже убьёшь? Это он подписал приговор.
— Убью и его, придёт время, но сначала я убью Казначея. Вырежу его печень и скормлю собакам на рынке.
— Тогда и меня убей, доставай свой нож. Надеюсь, он ещё не съеден ржавчиной и легко вспорет мой живот?
— А тебя за что? Ты не Пилат, не Каиафа или Анна.
— Я не спас его. И Пётр не спас, и Иаков. И даже Отец его. Его ты тоже намерен убить?
Лицо Зилота от этих слов скривилось, как от зубовной боли. Взгляд выражал тысячи эмоций от растерянности до гнева и ужаса. Ужас в глазах бывшего безжалостного убийцы был особенно неуместен. Казалось, какой-то другой человек пытается завладеть его телом и выразить через лицо Симона свои чувства.
— Я всё равно убью их… Убью их сам. Я уже послал людей в казармы. Скоро они найдут тех солдат, что присутствовали на казни. Тех, кто держал хотя бы гвозди в руках…
— Глупец. Учитель первым делом вступился бы за них. Не выполни они приказ, участь их была бы незавидна. С таким же успехом ты смог бы наказать терновый куст, подаривший Ему венец.
— А того, кто убил Его, пробив копьём печень, ты мне тоже предлагаешь пожалеть?
— Он смочил губы Его водой, исцелив от жажды и разогнал докучающих мух, а потом принёс избавление от страданий. Именно за это ты хочешь его наказать?
— Кровь на руках его…
— Так поэтому ты торопишься обагрить кровью свои руки?
— Око за око!
— И во сколько жизней ты оценил смерть своего учителя?
— Я не знаю… Я убью всех, кто этого заслужил.
— Ты осуждаешь Пилата за неправедный приговор, а сам-то судишь по праву?
— Я выступаю в роли палача, а не судьи. Приговор они подписали себе сами. Я его только утвердил. Своим Правом.
— Это только высокопарные слова, Симон. Чем ты отличаешься от того же Анны? Ты пытаешься оправдать себя с помощью лжи. Причём, лжёшь ты сам себе…
Суббота
Первым делом Казначей отправился в лавку с травами. Купил прекрасную бхаратскую басму, на которую ранее пожалел бы денег, купив дешёвую, из Харакены; и целое утро потратил на то, чтобы перекрасить волосы и бороду в чёрный цвет. Теперь его невозможно будет узнать издалека. Рыжая борода осталась в прошлом, как и его должность казначея в христианской общине.
А ведь вполне неплохая должность. Часть денег, порой, перекочёвывала из ящика для подаяний общины в его кошелёк.
Сначала последний был маленьким и худым, но (со временем) поправился, как попавший в богатую кладовую хомяк. И количество денег в нём часто превышало сумму денег общины.
Нет, Казначей не вёл разгульную жизнь. Он скромно одевался и даже женщин посещал нечасто. Не так часто, как уже вполне мог.
А ведь, может, стоило уже бы жениться и осесть где-нибудь в Галилее.
Но теперь такие мечты были только в прошлом.
Вторым делом было посещение храма.
В дни, когда заседал Синедрион (даже не важно – Великий или Малый), Казначей не прошёл бы дальше порога – к страже храма (на улице это были римские солдаты – префект желал подчеркнуть, что принимает Синедрион частью римской власти) присоединялись телохранители знати, заседающей в собрании, и любого постороннего вытолкали бы взашей.
Сегодня было достаточно показать перстень на мизинце, и дорога была открыта.
В большой зале в качестве охраны были приближённые первосвященников, больше напоминающие разбойников, чем телохранителей первых лиц Иудеи.
— Чего тебе? – сказал появившийся из дальней комнаты Каиафа.
Не говоря ни слова, Казначей бросил кошель с серебром в ноги первосвященника, развернулся и почти бегом бросился к выходу.
Пиратского вида телохранитель было двинулся за ним, но Каиафа коротко мотнул головой, положив указательный палец на бороду, и тот остановился, удивлённо распахнув единственный глаз, будто поняв что-то важное.
Казначею не нужны были эти деньги. Не нужны были с самого начала. Он даже не заглянул в кошель, чтобы посмотреть какими монетами заплатили ему, не перечёл их. Они бы ничего не прибавили к личному состоянию Казначея, а растворились бы в нём, как капля дождя растворяется в луже.
Тогда он почитал себя очень умным человеком. Уже несколько недель прошло после того, как он пообещал первосвященникам выдать место ночлега Учителя. Ничего сложного в этом не было – чаще всего Учитель с учениками спали в Гефсиманском саду. Иногда в развалинах построек тех времён, когда Иудея ещё не была провинцией Рима, иногда просто под деревьями, когда их (развалины) занимал кто-то ещё.
Но Казначей заверил Каиафу и Анну, что чаще всего Он отдыхает в домах своих богатых последователей. Прежде всего – состоятельных женщин. Отчасти это было правдой. Именно благодаря им ящик для подаяний почти никогда не пустел в этом городе. Но оставаться на ночлег в богатых дворцах Учитель соглашался крайне редко.
Казначей пытался показать свою значимость нанимателям, а поставленную перед ним задачу выставлял крайне непростой. Эта ложь давалась ему легко. Он ухмылялся в бороду, потешаясь над тем, что водит за нос первых лиц Иудеи, которые так прониклись его словами, что в первый же день дали ему тот самый перстень, для беспрепятственного прохода во дворец.
А ведь он сам мог стать одним из первых лиц! Ещё задолго до прихода в столицу их уже встречали криками с упоминанием Царя Иудеи. Учитель, казалось, воспринимал эти слова с нескрываемым удовольствием. По крайней мере, улыбка в такой момент касалась его уст.
Пропала она после входа в Иерусалим, когда почести, оказываемые Ему, действительно начали напоминать царские. Самого разного достатка люди бросали под ноги ему одежды свои, называли Мессией и, опять же, иудейским Царём. Именно эти слова потом Пилат велел написать на его кресте.
С этого момента Учитель сильно изменился. Он замкнулся, не творил более чудеса, хотя и продолжал помогать страждущим, налагая руки. Казалось, он даже учеников своих отринул. За исключением Казначея. Его стал привечать более, не как раньше, исключительно по поприщу его.
Стал уединяться с ним с разговорами, и только ему напрямую сказал, что не собирается забирать власть у Первосвященников. И бороться с властью Рима тоже не будет.
Если и были у Казначея мечты о действительно больших деньгах, которые сделали бы его если не первым, то точно вторым по влиянию человеком в Иудее, то они рассыпались сейчас, как рассыпается на полуденном солнце слепленный из мокрого песка замок.
Тогда и родилась первая ложь. Она быстро подросла и выпестовала вторую, а та – третью…
Сейчас он бежал, не чуя ног, не замечая того, что происходит вокруг. Сандалии его развязались, и он присел привести их в порядок.
Только сейчас он увидел римских солдат, которые осматривали бородатых мужчин на улице, уделяя внимание рыжим. Как ещё недавно искали его Учителя, так теперь ищут его самого.
В испуге он схватил за бороду себя, но тут же сообразил, что теперь борода его имеет благородный оттенок воронова крыла.
Поднимался он уже спокойным. Улыбаясь, оглянулся по сторонам, снисходительно посматривая на остановленных солдатами мужчин, и отправился по своим делам.
Первая ложь заключалась в том, что Казначей сказал Учителю о том, что нашёл себе женщину. Это нужно было для того, чтобы в любой момент иметь возможность отлучиться ко своим нанимателям. Учитель принял это со спокойной улыбкой, пожелав счастия. Какая-то женщина, действительно была; толи солдатка, толи вдова (что было примерно одно и тоже), молодая ещё, тихая и очень красивая.
Вторую ложь он скормил первосвященникам, рассказав о том, что Учитель планирует захватить власть в Иудее, отстранив Каиафа и Анну, распустив Синедрион. Не зная об истинных отношениях их с префектом, Казначей вскользь упомянул и о том, что о власти Рима Он тоже отзывался неподобающе, обещая оставить Пилата только лишив его права что-то решать в Иудее.
Третья ложь предназначалась самому Пилату. Но, до сих пор, попасть к нему Казначей возможности не нашёл.
Пользуясь тем, что остальные одиннадцать апостолов были почти лишены внимания со стороны Учителя, Казначей особо ничего не придумывал для их успокоения, отделываясь общими фразами. Некоторые из них воспринимали своё новое положение спокойно, как сделал бы и сам Учитель. Но были и те, кто проявлял в общении с Казначеем излишнюю резкость, толи ревнуя, толи отказывая в доверии. Одним из таких был Симон Зилот, по слухам — сводный брат Учителя, примкнувший к последнему не благодаря родственным узам, а после узрения чуда в Кане Галилейской, где Учитель превратил воду в вино.
Ранее Зилот был сикарием, членом секты, убивавшей римских захватчиков и их прихвостней в порабощённых провинциях. Когда Симон отстранился от них, Казначей не ведал, да и не очень-то и хотел знать это ранее. Теперь этот вопрос хоть и стал актуальнее, но ничего бы уже, собственно, не решил.
Однако, человек этот был опасен, всюду имел связи со своими бывшими единомышленниками и взгляд имел такой жёсткий, что выдержать его могли далеко не все. Не мог и он.
После смерти Учителя община не то, чтобы развалилась, она стала напоминать здание, между камней которого убрали раствор. Внешне его очертания не изменились, но хватило бы и небольшого ветра для превращения его в прах. Согласия между учениками не было, как не было понимания чего теперь делать.
По итогу состоявшегося разговора с Андреем, Симон оставил усилия по поиску солдат, участвовавших в казни, хотя убеждал себя, что эта беседа никак не повлияла на его убеждения. Но поиски предателя он продолжил.
Уже к вечеру было известно, где живёт его женщина, но у неё Казначей не появлялся уже несколько дней, поэтому её оставили в покое, лишь оставил одного наблюдателя.
А ещё днём один из лавочников рассказал о человеке, который будучи одет очень скромно, купил дорогую басму, привезённую из далёкой Бхараты. Даже здесь, в столице, её могли позволить купить себе совсем не многие. Поэтому лавочник и запомнил эту покупку.
Это навело Симона на мысли о том, что искать нужно несколько иного человека, чем тот, которого многие привыкли видеть.
Но не только Симон Зилот раскидывал свои сети.
— Возьми эти тридцать сиклей и купи землю у одних из городских ворот. Там мы будем хоронить странников, не выдержавших тягот пути. Или покончивших с собой от предательства или несчастной любви. Кстати, тот человек, что приходил утром тоже собирается повеситься. Пусть он будет первым похороненным там. Завтра.
Одноглазый кивнул, и взяв кошель со стола, отправился к выходу.
— И ещё! — остановил его Каиафа. Он завещал храму большую сумму денег. Найди их и принеси сюда…
Воскресенье
Эту ночь Казначей провёл на постоялом дворе, выдавая себя за учёного-математика, прибывшего из одной из новых провинций Рима. Никаких вещей он с собой не имел, одет был скромно, в разговоре иногда переходил на латынь. Ничего более путного он придумать не смог, да и интереса к нему никто, в сущности, и не проявлял.
У него стояла только одна задача: забрать свои накопления, спрятанные в Гефсиманском саду. В тех самых развалинах, где так часто ночевал Он и его Двенадцать, под глиняным, годами утоптанным полом лежало то, что сможет сделать его дальнейшую жизнь спокойной и сытой.
Проблема состояла в том, что ночью он не проберётся туда никого не побеспокоив, да и опасность быть узнанным никуда не подевалась.
Оставалось дождаться начала дня, когда большинство приверженцев Учителя отправится в город, занимаясь продвижением его идей и сбором подаяний.
А дальше – путь в Галилею, и далее, на восток или запад, куда поведёт судьба.
Всё складывалось удачно. По дороге никого из знакомых он не встретил, а нужный разрушенный дом стоял пустым. Он пробрался в пахнущий мочой угол, отодвинув балку с привязанными на ней давно сухими пальмовыми листьями и начал копать. Уже через минуту в его руках был простой деревянный ящичек с серебром. Судя по весу, богатство составляло не менее половины таланта. Такой не будешь таскать в руках, поэтому на входе уже стоял осёл с перемётной сумой на спине.
Именно осёл и дал знать, что не всё так хорошо, как казалось…
Симон ждал, пока Казначей достанет то, за чем сюда пришёл. Нет, его не интересовали деньги, даже если они были казной их общины. Предатель копал в углу, там, где кровля давно обвалилась. Он был хорошо освещен, а остальное помещение утопало в том полумраке, какой возможен в саду, в свете наступающего дня. Увидев, что Казначей достиг своей цели, он резко отпрянул назад, пытаясь затаиться, прижавшись к наружной стене дома и ожидая шагов предателя. Это движение испугало привязанного к дереву осла и тот закричал.
Понимая, что его план нарушен, Симон достал нож и, чуть помедлив, вновь обратился к проходу, из которого на него вывалился Казначей, почему-то с пустыми руками. Но ещё более странным было то, что взгляд его был уже стеклянным, наткнувшись на нож он не сказал ни слова; только воздух вышел из отверстия в животе. Упал на землю и вытянул ноги. Из его затылка, там, где голова переходит в шею уже торчала рукоятка другого ножа.
Одноглазый видел, как в дом, по очереди, зашли два человека. Причём Казначей был только вторым из них. Третий заходить не стал, а смотрел внутрь, заглядывая в дверной проём.
Этого он узнал тоже. Несколькими годами ранее его стоило бы и опасаться. Но сейчас его время прошло.
А вот первого он даже не сумел рассмотреть – настолько быстро он появился и юркнул в дверной проём.
Вышел же из дома только один. Вернее, как «вышел», вывалился на своего охотника, чуть не придавив его своим телом.
Как ушёл первый он не знал, толи через невысокие окна, толи через пролом в кровле.
Немного подождав, он зашёл в здание, отыскал в углу ящик для подаяний и пошёл прилаживать петлю к дереву в саду.
Вечер четверга
— Завтра тебе предстоит казнить одного человека, — говорил Пилат человеку, стоящему в тени — Надписи на кресте будут говорить о том, что он Царь иудейский. Обращайся с ним подобающе, не бей без причины. Когда увидишь, что конец близок, дай ему воды, никакого уксуса. Страдания его не затягивай, закончи всё быстро. Но и это не всё, после найди некоего Иуду из Искариота, сына Симона и накажи его за предательство…
