Рассказ №6 Лжизм

Николай Иванович руководит специальным центром передержки без малого тридцать лет, и его способ изъясняться, максимально прямой, информативный и немногосмысленный, будто прямо противоречит вражеской идеологии лжизма.
Первым делом он даёт мне блокнот. Спрашивает:
— Ваше мнение?
Листаю жёлтые страницы. На первой – строчки расположены по диагонали. На второй – закручены в спираль. Третья страница в беспорядке усыпана буквами, кириллицей и латиницей, вперемешку с клинописью и иероглифами. Замечаю знакомые слова, и даже фразы, одна бросается в глаза – «я лублё».
— Сколько здесь алфавитов?
— Двенадцать, не считая искусственных.
Эффекта ради Николай Иванович кладёт передо мной толстую, листов в пятьсот, книгу, на обложке читаю «Расшифровка первого слоя…» Не успевая задать вопрос – сколько же слоёв? Но сверху ложится новый том, и следующий.
— Пока мы докопались до десятого. Отсеяли лишние, бессмысленные алфавиты. Убрали фальшивые мысли. Немного разобрались в системе имён и названий. И даже не хочу вам показывать изыскания лингвистов, мы их не печатали из банальной экономии.
Даю понять Николаю Ивановичу, что я не просто так тут оказался, и немного – и даже много – в теме. Но его весёлые глаза за круглыми очками не верят.
— Стало быть, у вас есть конкретные вопросы? Задавайте, отвечу на что смогу.
И я спрашиваю. Правда ли, что помнят они не больше года жизни?
— Расхожий миф, порядком политизированный.
Николай Иванович встаёт из-за стола, не приглашает, но я сам собой иду за ним по коридору. На ходу объясняет:
— Представьте себе, что с детства вы то мальчик, то девочка, то тральчик, то мевочка. Он, она, ону, оне. И зовут вас сегодня Семёном, завтра Петей, а послезавтра – Ктрхч.
— Трудно, — признаюсь я.
— Но вы привыкните, мало того, удивитесь, что у кого-то может быть постоянное имя, регулярный гендер, и город, в котором вы живёте, не меняет название по десять раз в году.
— Допустим.
Мы поворачиваем налево, идём по другому, но такому же бесконечному коридору.
— В школе вы попадаете сразу в пятнадцатый класс, а на второй год – в третий. Не важно, что преподают, важно – что указано в дневнике и формуляре школьника.
— Понятно.
— А в техникуме или университете ваша специальность до зимней сессии – геология, а после – юриспруденция.
— А что же я реально изучаю?
— Медицину. Менеджмент. Слесарное дело. Какая разница? Раз в год профиль меняется.
— И какой в этом смысл?
Николай Иванович подходит к одной из многих дверей, вводит код на панели, показывает на крохотный экран. В палате, которую сильно хочется назвать камерой, сидит человек, и листает журнал.
— Проявляет интерес, — с гордостью говорит Николай Иванович, — хотя едва ли что-то понимает.
— Сложно? Они не умеют читать?
— Наоборот, для них – просто. Слишком мало слоёв лжи. Однообразный алфавит. Без скрытых символов и контекстного узора.
Спускаемся на эскалаторе на два этажа ниже, подходим к лифту. Решаюсь задать важный для репортажа вопрос:
— Правда, что к вам попал их премьер-министр?
Николай Иванович хмыкает.
— Очередная системная ошибка общественности. Мы пытаемся перевести их должности на наш язык, предполагаем, что если у нас есть премьер-министр – то и у них есть что-то подобное, но… Чтобы вы знали, себя он на момент перехода назвал великим дворником-стряпчим кластера квантово-сантехнической управления геотермальной избы.
— И что из этого правда?
— Судя по всему, ничего. Должности они меняют с разной периодичностью, в зависимости от уровня нахождения в иерархии. Нижние должности – раз в год. Высшие – раз в час.
— А занимаются то чем?
— Вопрос интересный, — Николай Иванович щёлкает по кнопкам лифта, — они не только язык блендером смешали, тоже самое они сделали с функцией человека. Вас удивляет, что вчерашний сантехник может стать сегодняшним министром, и называться при этом младшим бортником? Но вы не задали вопрос, который витает в воздухе. Как они справляются с полусотней гендеров? Это куда интереснее, чем шизофреническая бюрократия.
Вспоминаю записи, прочитанные перед интервью. Он, она, ону, оне, оны, оню и прочая. Уродливые картинки в пропагандистской манере не внесли ясность. Вынужден признаться:
— Извините, не могу об этом написать, противоречит законам и конституции.
Николай Иванович похохатывает:
— Что уж там, противоречит здравому смыслу. Даже несмотря на то, что размножаются они почкованием поколений эдак сто, и смысл в гендере отпал как таковой, но зачем-то настраивают эти социальные конструкции.
— Еще одна конспирологическая завеса?
— Уж точно не усложнение ради усложнения. И в этом есть смысл.
Лифт петляет, вверх и вниз, право и влево.
— И всё же, они помнят всю свою жизнь? Со всеми этими… переменами?
Мы шагаем по очередному коридору, пол идёт волнами, какое-то время спускаемся под уклон, да и стены сворачивают плавно, но под разными углами.
— Одна из статей их конституции продержалась достаточно долго, кажется, несколько лет, и гарантировала свободу памяти. И это не точно. Это наш вольный перевод, — Николай Иванович сел за руль двуместного кара, на который мы набрели по серпантину коридора. – Гарантировано у них может означать что угодно. Но раз они сохранили слово «память» в основном законе, и целых несколько лет – дорого такая стабильность стоит.
— Ложь, ложь, ложь, — замечаю я и морщусь от банальности.
— Знаете, — давя на педаль газа и разгоняя кар, Николай Иванович поворачивает ко мне неожиданно жизнерадостное лицо, — К лжи, неправде после тридцати лет работы я стал относиться несколько иначе. Ложь – это всего лишь нерасшифрованное мнение.
— Настолько нерасшифрованное, что вы не знаете с кем имеете дело? С дворником или премьер-министром?
— Обижаете, — Николай Иванович отпускает педаль тормоза, и мы катимся вверх. – Мы пытаемся понять их логику. Тоже взболтанную и смешанную, что даже логикой это назвать трудно. Но всё же, мы кое-что нащупали.
Вспоминаю разговор с главным редактором и флешку, переданную мне для ознакомления. Фотографии людей, которые ходят на руках. Людей, которые никогда не открывают глаза. Запись тарабарщины – допроса одного из перебежчиков. Снимки томографии мозга, усыпанного чёрными пятнами. Не раком, а чем-то другим. Ложью. Неправдой. Или наоборот, правдой? На флешке файлик «Прочитай меня», и в нём то, что редактор не смог мне сказать прямо. Нужно разоблачить, вот что написано в файле. Специальный центр получает в год миллиардные субсидии, но до сих пор не выдал ничего, что можно прочитать без бутылки крепкого. Во время разговора главред улыбается и сыпет дежурными словами: обычный репортаж, ничего особенного, не парься.
— И что же вы нащупали? – Время тянется. От белых стен кружится голова. Николай Иванович молчит, дёргая руль кара в разные стороны. Зачем – непонятно. Транспорт наш ровно двигается по спиральной дороге вниз, редко – вверх, и опять вниз.
— Всё просто. Безопасность. Учреждения не имеют постоянных названий. Министерство финансов называется отделом злоключений выдуманных персонажей северо-восточного городского села, а завтра оно же – кафедра бесполезности совхоза имени крокодила. Попробуйте-ка займитесь разведкой.
— Можно подумать, вы ей не занимаетесь, — не могу удержаться. Николай Иванович легко соглашается:
— На какие шиши, по-вашему, весь этот банкет?
Кар останавливается, но стены меняют цвет, и фактуру. Коридор перекручивается, и мы продолжаем движение, по потолку. Судить могу только по волосам, которые свисают вверх. Не верю и проверяю рукой. И впрямь – свисают.
— И сколько же этих… лжей? — В списке, составленном до приезда в центр, у меня десятки вопросов, но задаю вопрос незаписанный.
— Бесконечно.
Николай Иванович не держит руль, тот крутится самостоятельно.
— Десять уровней письменности, минимум, который мы смогли разобрать. Двадцать смысловых слоёв. Не считая смен имён собственных, топонимов, названий организаций и должностей. Конституция, к слову, уже давно закон неписанный, её велено помнить, а не читать, при том, что слово «память» и производные из словаря давно изъяты. Да и словарей уже не осталось. Как и учебников. Повторение одного и того же слова чаще раза в неделю считается дурным тоном. Гендерное постоянство дольше месяца – пошлость и преступление. Перепутаешь и скажешь о себе – «сделаля» вместо «сделалэ», и сядешь в тюрьму, пусть даже в понедельник ты оня, а во вторник – онэ. На это то мы их и поймали.
Николай Иванович держит паузу, интригует, даже кладёт руки на руль и делает вид, что управляет каром. Мы всё еще передвигаемся по потолку. Хотя волосы лежат как обычно, но завтрак в желудке ощущает неправильную гравитацию и подступает к горлу.
— Чем чаще изменения – тем выше статус гражданина. Простое правило. Они ведь до ужаса параноидальны. Для того и меняют имена, и названия. Чтобы никто извне не прознал, не понял, не догадался.
— А вы догадались?
— Мы, мал-мала срезав лингвистические слои лжизма, добрались до сути, до языка разговорного. Ни один из нас не сможет на этом языке говорить, но мы нашли сходные сочетания звуков, и можем транслировать их нашим подопечным, отслеживая реакции – сокращения мышц, мимику, потоотделение, гормональный фон. Да вот, посмотрите, один из сеансов.
Николай Иванович достаёт из кармана телефон, вводит пароль, включает видео.
Человек действительно ходит на руках, будто для него это – обыденное дело. И не сказать, что руки мускулистые. Чей-то механический голос повторяет абракадабру «Жмдыдлвылаоолмы ыджлыдва оыдлвоыарыороа дыовлаылоа». Несколько диаграмм и графиков в углу экрана реагируют, светятся разными цветами, загораются восклицательными знаками.
— Мы перебираем комбинации почти год, и знаем, что было у него не меньше трёх тысяч имён, точнее, сочетаний звуков и знаков, которые мы считаем именами. Помимо имени, второго гендерного имени – пятьдесят вариантов – фамилии, второй и третьей фамилии, фабричного номера и номера серийного, было в его истории десять тысяч должностей. И судя по динамике, к концу жизни должности сменялись по три раза в час, а это означает – очень высокое положение в обществе. Премьер-министр? Быть может. Кто-то из самых приближённых к власти. Почему сбежал? Есть предположение – потому что не смог гендерно приспособиться. Слишком тяготел к архаичному половому дуализму. Путался в окончаниях глаголов. И отказывался размножаться. Думаю, это самый главный его грех, за который он мог поплатиться жизнью.
— И это вы поняли простым перебором, эм, слов?
— Ну, — Николай Ивнович разводит руками, снова отпустив своенравный руль, – если вы знаете лучший способ разоблачить лжизм – получите государственную премию. Повыше гонорара за попытку разоблачить наш центр.
Молчу.
— Прекрасно понимаю, вам платят за разгромные статьи. И знаю, кто заказал эту. Кому-то не нравятся миллиардные субсидии, но вы напишите, не стесняйтесь, что и триллионных нам не хватит. Мы плаваем в мутных водицах, и, именно это не понимают там, наверху. — Николай Иванович показывает пальцем вверх, то есть вниз, или вбок, кар едет по сложной три-дэ траектории. – Мы критически проигрываем в технологиях лжи. Неспособны даже обмануть самих себя.
— Меня вы порядком запутали, — бормочу про себя, но он слышит и смеётся:
— Серьезно? Дешёвые визуальные и гравитационные эффекты. Немного темпоральных. Вам показалось, что мы уже час в пути, а минуты не прошло, как мы вышли из кабинета. Вот-вот увидите нашего пациента, по вашему хронометражу – через год, по-моему – через секунду.
— И вы считаете, что мы отстаём? – Скептически замечаю.
— Мы тратим на лжизм кучу энергии, вы буквально сидите на атомной батарейке. Иначе кар не проберётся через искривлённое пространство. И в телефоне вашем – микроатомный реактор, чтобы отматывать время назад, или вперёд. Останавливать его конкретно для вас. А им, — Николай Иванович о руле совсем забывает, — ничего такого не нужно. Они – дети природы. Нет ничего лучше аналоговой лжи, запомните это, молодой человек, напишите в своей статье, и на забудьте переврать каждое моё слово, только без помощи нейросети.