Я открыл холодильник, почти не глядя взял свой контейнер и тут же почувствовал, что он пуст. Закипая от нахлынувшего бешенства, я снял крышку и убедился, что меня снова нагло и бесстыдно обворовали, и это было не просто обидно, но еще и унизительно.
Если бы Алешенька был в преподавательской, я дал бы ему в морду сразу же, без объяснений и реверансов. Я был уверен абсолютно и бездоказательно, что и в прошлые два раза мою еду спер этот свинячий обсосок. Остальные ни за что не взяли бы чужое, тем более из холодильника, разве что по ошибке, но так по-хамски сожрать чей-то обед и аккуратно вернуть контейнер на место мог только этот жирный засранец с круглой кошачьей рожей и такими же круглыми бессовестными голубыми глазенками сиротки Марыси. Штатный холуй, любимец кафедральных климактерических клуш, которые и прозвали его Алешенькой, от чего он прямо млел. Однажды со зла я подложил ему фото гуманоида Алешеньки на стол — мне полегчало от его рожи в тот момент.
И тут я как будто запнулся: стоп, а ведь сегодня суббота. Значит, Алешеньки нет. На кафедре только Инга, Полина, Караваева, Шкор и Телега. Студенты в преподавательскую попасть не могли — комнату тщательно запирали, уходя. Тогда… кто?
Полина? Внучатая племянница проректора по науке, еще школьница, готовится к поступлению. Ее пристроили лаборанткой на четверть ставки в воспитательных целях. Нет, не верю. Эта не подголадывает — сытый домашний ребенок, да и в пакостях не замечена. Ну, слегка взбалмошная и не семи пядей во лбу, но… нет.
Инга? Она с утра ко мне даже не подошла, кивнула издалека с размытой улыбкой и тут же улизнула к себе в лаборантскую. Значит, опять бухая. Женский алкоголизм — штука сложная. По уму ее давно следовало гнать взашей, но Телега Ингу жалел, а зря. Он, благодетель, вел душеспасительные беседы и увещевал, а остальные отдувались. Но пьяная Инга, не дошедшая до критической массы выпитого, существо тихое и скрытное, сидит в лаборантской и старается не попадаться на глаза, едой в таком состоянии она вообще не интересуется, потому и худая как щепка.
Тогда вариантов нет. Просто нет. Караваева носится со своим гастритом, как с писаной торбой, сэндвич с острым соусом она под дулом пистолета есть не станет, да и человек не такой. Шкор вообще до воровства в жизни не опустится. Зам. зав. каф., она скорее себе руку отгрызет, чем украдет что-то. Ну, и Телегин, божечка наш. Сам Иоанн Владиславович. Регалий на пол-листа А4, замучишься переписывать. Нет. Невозможно.
В прежние времена, когда я восторженным щенком бегал по кафедре и беззаветно обожал Учителя, его маниакальная щепетильность в мелочах казалась мне проявлением благородства души. Позже до меня дошло, что это одна из граней академического паскудства: педантично вернуть три рубля и тут же ни за что облить дерьмом на ученом совете так, что пьешь потом корвалол и пишешь заявление по собственному с P.S.:«В моей смерти прошу никого не винить».
Растерянный, голодный и злой, я пошел на следующую ленту, попутно прикидывая, смогу ли бросить студентов минут на пятнадцать-двадцать и сбегать до буфета, купить хоть пирожок, что ли. Вдвойне обидно было вспоминать, как старательно я готовил себе перекус с утра: поджарил разрезанную булочку, уложил ветчину, сыр, свежие огурчики, смешал соус с горчицей, лимонным соком и арахисовым маслом. Постарался же для какой-то твари, пусть она подавится.
В дверь учебной комнаты кратко постучали, и заглянула Шкор, бледная, с поджатыми губами:
— Артем Викторович, на минутку.
Я мысленно закатил глаза. Началось. Шкор еще утром пришла на взводе, с таким лицом, как будто ей через полчаса Апокалипсис начинать, а Всадников всего трое, и коников ихних со двора свели. Теперь, похоже, дозрела до разборок, и скандалища не избежать. Интересно, что за повод на сегодня, не иначе опять великий передел ставок. Я вздохнул и вежливо кивнул.
— Работаем с препаратами! Иммерсионное масло экономим, стекла берем по одному! — строго обратился я к студентам, те потянулись к микроскопам.
Я вышел в коридор и с удивлением обнаружил, что тут же стоят Караваева с Ингой. Шкор повернулась ко мне, я никогда раньше не видел ее настолько испуганной.
— Елена Сергеевна, что случилось?
— Иван Владиславович скончался.
Шок. Первая реакция — шок. Телега не мог умереть, он вечен. Я учился — он заведовал кафедрой. Я устроился сюда младшим преподавателем — он заведовал кафедрой. Я защитил кандидатскую, проклял это болото и увяз в нем по уши, а он все еще правил. Три ректора пытались избавить университет от Телегина, но сами канули в небытие, а он все сидел и сидел, скрипел и скрипел. Я сглотнул:
— Это точно?
Шкор мгновенно ощетинилась:
— Артем Викторович, я, конечно, ценю ваше мнение о моих умственных способностях, но отличить живое от неживого я в состоянии. Можете сами убедиться.
Для розыгрыша тема была максимально гнилой, и я ни секунды не сомневался, что Шкор права, но все же я должен был посмотреть сам. Я осторожно приоткрыл дверь в кабинет Телегина и увидел его тело в кресле. Не было никаких сомнений в том, что это именно мертвое тело. Более того, и причина смерти была очевидна. Я молча разглядывал неестественно раздутое синюшное лицо с карикатурно-огромными губами и заплывшими веками. Об аллергии шефа знали все, специально для него хранили аптечку с адреналином, дексаметазоном и супрастином. Видимо, не успел… Я опустил глаза и невольно вздрогнул — на столе перед Телегиным стояла тарелка с недоеденным бутербродом. МОИМ недоеденным бутербродом.
Я отшатнулся от двери, прислонился к стене и судорожно мотнул головой. Шкор, казалось, была удовлетворена моей реакцией. Она собралась с духом и решительно объявила:
— Я звонила ректору, он в курсе. Ждем «скорую» и, судя по всему, полицию. Студентам ни слова, распускать их или нет — пусть решает полиция. Полагаю, мы все понимаем, в чем дело, но юридические нормы предписывают определенный регламент действий. Я на вас рассчитываю.
Шкор брезгливо покосилась на Ингу и с нажимом добавила:
— Инга, я вас прошу — лично прошу — хотя бы из уважения к происшедшему, воздержитесь от ваших эксцессов. Вам, в конце концов, с официальными лицами объясняться.
Я прошел в учебную комнату, в полной прострации раздал студентам тесты и стал ждать. Что происходит? Не мог Телегин залезть в холодильник и стащить мою еду. Допустим, это сделал кто-то другой, но кто? И с чего бы Телегин стал угощаться неизвестно чем из посторонних рук? С его-то предрасположенностью к анафилаксии? Спокойно он ел только из судочков своей дражайшей супруги, да в нашем буфете, где орехов и цитрусовых сроду не водилось, преобладала картофельно-капустная масса. И что я буду говорить полиции? Сперли обед? А кто видел, что у меня его сперли? Скажут — подсунул.
От этой мысли я похолодел. Не нужно быть провидцем, чтобы представить, что могут напеть про меня мои «любимые» коллеги. Не будешь же объяснять полиции, что для скучающих научных работников сочинение, сбор и распространение сплетен с далеко идущими выводами — суть привычная игра ума, воспаленного обитанием в среде себе подобных. Конечно, если бы какой-нибудь условный товарищ сержант посетил заседание кафедры и понаблюдал четыре часа кряду эту плюющуюся ядом змеиную свадьбу, самозабвенно делящую часы с доп. оплатой, он бы многое понял и не принимал свидетельства кафедралов всерьез, но на неподготовленного человека безупречно-вежливый наукообразный сарказм производит убийственное впечатление.
Ждать мне пришлось недолго, в дверь просунулась голова Инги. Я подошел, и она шепнула мне в ухо, обдав маскировочным ароматом валериановой настойки:
— Полиция приехала, всех поименно отмечай по списку и распускай, сам дуй в преподавательскую.
Я отпустил студентов и в коридоре сразу же наткнулся на возбужденного, потного от переживаний Алешеньку.
— Артемыч, что творится, а? Во дела! Там прямо следователь! Ректор всех на уши поднял! Хотят все по-тихому, а сами раздувают! — он нервно хихикнул.
Я злобно прошипел:
— Да неужели? А ты, голубь, что тут забыл? Ты ж, вроде, на сегодня свободен?
Алешенька хитро прищурился:
— Новости узнал, зашел разведать.
— Что за новости?
— Стажировочка наклевывается интересная.
Во рту стало кисло. Разнюхал все-таки. Но выяснить что-то конкретное я не успел, потому что подскочила Инга и погнала нас в преподавательскую. Все уже собрались, пришел ректор с невзрачным усатым мужичком, который назвался следователем. Нас попросили по очереди заходить в соседнюю учебную комнату для беседы. Первой пошла Шкор. А я сидел и соображал что же делать.
Сказать правду? Соврать? Мысленно я решил сделать вид, что еще не заметил пропажи сэндвича и не узнал его в тарелке Телегина. Догадаются — что ж, буду крайне удивлен и огорчен. А вдруг не дотумкают? Тут я перевел глаза на Алешеньку и заметил, что этот поганец смотрит на меня с откровенным злорадством и даже не пытается это скрыть.
Мне по-настоящему стало дурно.
Он-то точно знал и про аллергию Телеги, и про то, что орехи и лимоны я сую во все подряд. Гад, вот же гад! И особенно паскудно на душе становилось от брошенного им слова «стажировочка».
Несколько месяцев назад Телега вписался в одно хорошо оплачиваемое исследование с зарубежными партнерами. В долю он взял Шкор, а в качестве рабской силы та протащила Алешеньку, который ожидаемо поплыл и не вывез. Тяжко вздыхая, Телегин попросил меня взять на себя Алешенькины группы, чтобы он освободился и смог подтянуть хвосты. Я отказался наотрез. Волочить за копейки двойную нагрузку ради того, чтобы кто-то набил карманы, — нашли дурака. И тогда шеф пообещал мне стажировку в Китае.
Год в Гуанчжоу без нашей сволоты с шикарным заделом на докторскую, а может, чем черт не шутит, возможностью остаться. Последнее я додумал сам, но как заманчиво! Телегин клятвенно пообещал рекомендовать именно меня, и я, кретин, поверил. Полсеместра сходил с ума, повторяя студентам одно и то же двенадцать раз в неделю, вкалывал как проклятый, подал документы на стажировку и вот… Кушай, Артем Викторович, не обляпайся. Телега колеса откинул, а Алешенька тут как тут. С его талантом влезть без мыла хоть куда, мои шансы почти на нуле. Я чуть не застонал.
После Шкор на допрос ушла Караваева, за ней Алешенька. Четвертым пошел я.
Следователь представился Сергеем Николаевичем, выяснил у меня паспортные данные и задал несколько общих вопросов: во сколько я пришел на кафедру, видел ли Телегина, как узнал о его смерти, с кем общался из сотрудников. Ни слова про бутерброд. Я даже слегка разочаровался. И, как ни странно, занервничал еще больше.
Следователь сказал, что я могу быть свободен, я потерянно вышел в пустой коридор. Возвращаться в преподавательскую не хотелось до отвращения, уходить с кафедры, вероятно, еще нельзя. Машинально я двинулся дальше, миновал все учебные комнаты и вышел на боковую лестницу, которой студенты не пользовались. Хотелось побыть одному, посидеть на подоконнике и собраться с мыслями.
— Что, выпустили? — раздался наглый голос сверху. Я поднял голову. Этажом выше, опираясь задом на перила, стоял Алешенька и курил, бессовестно пуская дым в неположенном месте. За курение на лестнице гоняли нещадно, и был бы Телегин жив, поганец долго скулил бы, переваривая ведро академического гуано. Но Телегин мертв, а остальным не до того. Я нехотя поднялся к нему. Надо все-таки прояснить ситуацию.
— Выпустили, — я старался казаться безразличным, — а что ты там говорил про стажировку?
— А то ты не знаешь! — Алешенька глумливо хохотнул. — Думал, это секрет-секретище? Там конкурс, вообще-то, с тобой уже четыре кандидата, я пятым буду. Леночка Сергеевна поспособствует, чтоб меня не обошли.
— Телегин мне обещал! — прошипел я.
— Да? Ну, поплачешь над его могилкой.
— Я три месяца за «спасибо» твои группы вел!
— Не за «спасибо», а за почасовую оплату. Расслабься, Артемыч. Прижми седалище и не отсвечивай. Я, между прочим, с утра на кафедру даже не заходил — в деканате терся, с девками ля-ля и документы оформлял. Так что у меня алиби железобетонное. А вы все тут были, чем занимались — поди, разберись.
— Ты на что намекаешь, падла?
— Да ни на что, — Алешенька с наслаждением затянулся и выпустил струю дыма мне в лицо. — Чего ты взвился-то сразу? Но если ляпнуть товарищу дознавателю, что все это как-то подозрительно выглядит, а в сейфе алкалоиды для опытов хранятся, то разбираться он будет долго и со вкусом. Разберется, конечно, но кто ж тебя за границу-то отпустит в это время? Сам подумай: и атропин, и строфантин, и скополамин, и куча всякой другой фигни. Старшая лаборантка — алкашка, доверия к ней никакого. Как все списывалось? Как хранилось? Где ключ валялся?
Я смотрел на него с ужасом и омерзением:
— За лжесвидетельство срок положен, ты в курсе?
Алешенька с невинным недоумением пожал пухлыми плечами:
— А я свидетель, что ли? Меня вообще тут не было. Это гипотезы, мысли вслух. Яды под рукой, а шефа не так чтоб любили. Ты ж наших знаешь: их только спроси — такого напоют. Про тебя, например, скажут, что Телега тебе стажировку в Китай обещал, а потом передумал, меня решил туда двинуть.
— Врешь, никто так не скажет!
— Я скажу!
— Ты гад и лжец! — меня затрясло. — Тварь, каких мало! Вся твоя жизнь — дешевое вранье! Даже диссертация твоя — липовая! С одним кроликом возился, а написал почти про сотню! А если это проверить? В виварии хоть раз сотню кроликов видели? Да хоть десяток?
— Ой, напугал! — Алешеньку перекосило. — А ты-то прям науку сделал, правдолюбец херов! Да после защиты про твой высер забыли раньше, чем банкет закончился! До самой смерти будешь тут доцентом ползать и правдой своей трясти, гнида! Да…
Я обеими руками с такой силой толкнул его в грудь, что он только хрюкнул и, нелепо кувыркнувшись через перила, грузно шлепнулся на ступени внизу.
Стало тихо. Я, замирая, посмотрел вниз. Было не так уж высоко, но Алешенька лежал неподвижно и голова его вывернулась совершенно немыслимо. Осторожно спустившись вниз, я попытался прощупать пульс — не получилось. А крови не было. Совсем.
Удивительнее всего казалось то, что я вдруг стал абсолютно спокоен. Слишком ужасным было происшедшее, настолько, что не укладывалось в голове, не воспринималось как реальность.
Я приоткрыл дверь в коридор — никого. Преподавательская далеко, могли и не услышать. Но сразу пойти туда не хватило духу, и я торопливо прошмыгнул в лаборантскую напротив. Там была Инга. Сладко храпела, привалившись на составленные у стены стулья, в воздухе витал крепкий запах валерианы и спирта.
Вот и славно. Теперь я всегда могу сказать, что зашел проверить, до какой степени набралась наша красавица. Я посмотрел на себя в зеркало над раковиной — выглядел я нормально, разве что бледновато, но сегодня это никого не удивит.
В преподавательскую я вошел вполне естественно. Караваева сидела за своим столом, сжав голову ладонями, Шкор стояла у окна. На звук открывшейся двери она быстро обернулась, лицо ее было мокрым от слез:
— Уже знаешь? — срывающимся голосом спросила она.
— Знаю что? — я, стараясь держаться достойно, спрятал задрожавшие руки в карманах.
Шкор скривилась в саркастической гримасе:
— Кто шефа угробил? Наша Полечка!
Я тупо переспросил:
— Кто?
— Полечка! Шеф дал ей денег и попросил купить булку с ветчиной в буфете, а она грохнулась на лестнице и все на ступеньки вывалила! Побоялась, что он ругаться начнет, стащила из общего холодильника похожую и ему подсунула. А там уж не знаю что, но, говорят, лимоном пахло. И все! Пожалуйста! Сейчас она в учебной рыдает, а ее конфетками кормят, чтоб успокоилась!
Караваева отрешенно покачала головой:
— Она же напугалась, это же…
— Да что ей будет, идиотке! Она несовершеннолетняя!! — Шкор сорвалась на крик. — Сам виноват! Развел бардак! Расписание летит к черту, никто ни за что не отвечает, документация похерена! Дожились! По кафедре полиция рыщет, а старшая лаборантка напилась как свинья! Ее уже час назад просили личные дела принести — и где она? Боже мой!
Шкор залилась слезами.
В дверь деликатно постучали. Сергей Николаевич зашел и, вежливо не заметив истерики, обратился ко всем нам:
— Я вижу, вы уже все обсудили. Окончательные выводы будут позже, необходимо заключение судмедэксперта, определенные формальности, но предварительно складывается впечатление о несчастном случае. Однако, только что вскрылись некоторые обстоятельства, — он виновато улыбнулся и развел руками. — Я попрошу вас всех описать свой сегодняшний день поминутно и максимально точно с самого утра до этого момента. Это займет какое-то время, но зато не придется потом лишний раз вас беспокоить. Пока воспоминания свежи…
Он шустро выдернул несколько чистых листов из пачки на столе Караваевой и раздал их нам:
— Пожалуйста… Что делали, где были с утра и вот до конца опроса. Вы, Елена Сергеевна, сразу сюда прошли?
— Я? Я ходила в приемную ректора… — Шкор сердито высморкалась в платочек и взялась за ручку.
Караваева тоже послушно склонилась над бумагой.
Сергей Николаевич положил лист передо мной:
— А вы покурить ходили?
— Я не курю, — машинально откликнулся я.
Он с хищным интересом наклонил голову набок и медленно улыбнулся, в глазах вспыхнули колючие искорки.
И тут я осознал, что от меня разит табаком.
Словно наяву я увидел жирные, яркие губы Алешеньки, выпускающие струйку дыма. И запах, поганый запах, въевшийся в мою одежду, в мои волосы, в самую мою душу, стал отчетливым до тошноты.
Глупо. Только это и звенело в моей несчастной, пустой голове. Как глупо!
