– Что хандришь, тетеря? – д-Грошш ловко поставил перед Лукониным тарелку каши и фамильярно ткнул хозяина в бок.
Луконина обычно коробили такие вольности, но тут он промолчал. Вяло ковырнул серебряной ложкой овсянку и задумчиво уставился на фикус, украшавший подоконник.
Вторую неделю он наблюдал за домом, что напротив через улицу. По утрам на балконе второго этажа появлялась молодая женщина c изящной лейкой. Очаровательная и стройная, как рекламная нейро-Вермишель, загадочная незнакомка все больше волновала невозмутимого Луконина, который всегда считал, что человека от домовых, ангелов, чертей и роботов отличает хладнокровие и невозмутимость. И, конечно, воспитание. Раньше поливкой невзрачного кактуса занималась престарелая дама, и Луконин не задерживал на ней взгляд. А теперь руки его холодели, сердце его колотилось. Или что там у современных людей вместо сердца, как рассказывают ученые.
Восьмое утро подряд он следил за красавицей, прикрываясь фикусом, как неопытный шпион и страшно стыдился. Еще бы! Воспитанный человек не допустит столь нетактичного поведения. А новая соседка и не подозревала, что привлекла столь пристальное внимание.
– Так… – д-Грошш решительно переставил фикус на пол. – На кого ты все время пялишься?
– Верни растение на место, – слабо запротестовал Луконин и покраснел.
– Как я сразу не догадался, – д-Грошш ухмыльнулся и хлопнул хозяина по плечу: – Задница у нее классная. А буфера подкачали, не за что ухватить.
Луконин возмутился.
– Не подобает воспитанному человеку слушать подобные пошлости, – с укором процедил он.
– Ай, да ладно, чистоплюй, – махнул лапой д-Грошш и налил кипяток в кружку. – Ешь давай, на работу опоздаешь.
Луконин послушно зачерпнул каши и на миг проникся трепетом созревающего колоска под майским солнцем. Это было странно. Раньше он лишь ощущал синтетический привкус нитратного удобрения, впитываемого овсяным росточком.
Не доев, торопливо оделся и отправился на работу. Странные ощущения колыхались в Луконине, словно теплые пузырьки вскипали где-то внутри. Такое с ним однажды было после случайно выпитого забродившего настоя льняного семени. По дороге он поймал пару любопытных взглядов прохожих, на всякий случай ощупал лицо и запаролил электронно-магнитную застежку на брюках. Возле сервисного центра воспитания домовых «Д» он привычно сбавил шаг, любуясь вольшимирами, которые продавал престарелый ангел.
Луконин любил такие моменты, встреча с прекрасными творениями великого Естества благотворно влияла на его мировоззрение воспитанного гражданина. Он приветливо кивнул дряхлому продавцу… и внезапно услышал тихие голоса. Помогите, помогите, твердили голоса, похожие на птичий щебет.
Луконин оглянулся. В стороне робот-дворник торжественно мел тротуар. На перекрестке невозмутимо застыл бес-постовой.
Луконин нахмурился. Голоса звучали в его голове. «Помогите, мы хотим летать. Дайте команду!»
Луконин пожал плечами и великодушно скомандовал:
– Летите!
В ту же секунду вольшимиры зашевелились, стали пухнуть и распускаться, как молодые розы при ускоренной съемке. Бордовые, изумрудные, серебряные бутоны трепетали, обрастали прозрачными крылышками, копошились, пытаясь взлететь. А потом внезапно поднялись в воздух радужной стаей. Ветерок подхватил охапку ликующих вольшимир и размашисто бросил их в небо. Бес-постовой и робот-дворник по-человечески задрали головы.
Ощущая себя провидцем, недоумевающий Луконин поспешил на работу. На душе было тепло. Если вообще существует душа, как рассказывают ученые.
Он гордился, что работает в городском центре Естества и Гармонии. Переодеваясь в кабинете дежурных смотрителей, перекинулся парой слов со сменщиком Банщиковым, которому пожаловался на бесцеремонность своего домового.
– Хотя всемирный меморандум учитывает, что домовые освободили человечество от бескультурья, хамства и наглости, – рассудительно подчеркнул Луконини, – это не дает им право вести себя неподобающим образом в отношении нас.
– У меня такая же петрушка, – махнул рукой немногословный Банщиков. – Разбаловали мы их, посадили себе на шею.
«На шею…» – эхом прозвучало в луконинском сознании. Он удивленно моргнул и отправил в обход.
В секторе «Ч» мигал сигнальный светлячок. Бронированное родильное отделение… Луконин убавил огонь и распахнул тяжелую дверцу огнеупорной камеры. Из раскаленного чрева пахнуло серой, выкатился дымящийся комок и завопил радостно: «Свобода!»
– Ах, ты, чертёнок, – усмехнулся Луконин. – Народился-таки, дурашка.
Сказал – и удивился. Раньше он невозмутимо фиксировал моменты формирования нежити и мутирующих особей, в народе называемых домовыми.
Дурашка скакал по печке, бегал по стенам и потолку, сыпал искрами и пытался бодаться с луконинским задом.
Продолжая радостно улыбаться (и недоумевать по этому поводу), Луконин вынул из кармана комбинезона ауди-блокнот и четко сообщил:
«Нежить разряда «Ч» (чертёнок). Искусственный плод. Родился норм, вес норм. Зачатки рожек, зачатки хвоста, пасть, копыта – норм. Динамика… масса… обхват головы…»
Запнулся и неожиданно добавил: «Бодается паршивец этакий….»
И тут его вновь накрыло. Как возле стайки вольшимир. Тихий шепот извне. «Хочу. Ищу. Страшно. Темно… кушать… боюсь…»
Откуда несутся жалобы?
Луконин присмотрелся к чертенку. Нет, это не он. Жалобы звучали робко, словно принадлежали маленькому неуверенному существу. Или больному. Или …зародышу?
Чертенок продолжал резвиться и даже слегка прожег лабораторный комбинезон задумавшегося Луконина.
– Это в отсеке «М», – сам себе сказал Луконин и вышел из камеры к негодованию чертенка.
Соседний отсек «М» не имел постоянного наблюдателя, поскольку не являлся стратегическим резервуаром. Здесь содержались второстепенные и отбракованные капсулы, из которых рождались мутанты, в большинстве крепкие и послушные особи, лишенные воображения и творческих способностей. Мутантов выкармливали и отправляли работать в агропроме или на строительстве. Редко кто из них демонстрировал аналитические способности и оказывался достоин служения домовым. В отличие от энергичных чертей, годных для индустрии развлечений или медицины, а также слишком добрых ангелов, которые охотно шли в торговлю или политику глобализации.
На алюминиевых стеллажах рядами лежали капсулы с зародышами – искусственно оплодотворенные яйцеклетки добровольно сдавали одинокие женщины, самки ангелов, чертей и домовых. Это было правильно. Отсек «М» контролировался нейросознанием третьего поколения. Здесь были созданы все климатические и биофизические условия для оптимального созревания потомства.
Призывы усилились. Шепот в голове Луконина звучал громче, настойчивей. Он пошел вдоль стеллажей. На дальней полке хранился контейнер с надписью «Неоплодот. Списание». Луконин распахнул контейнер и обнаружил едва теплую капсулу. По таймеру энергообеспечение прекратилось в минувшую полночь. Но внутри был зародыш! Живой, вопреки утверждению нейроняни и не сдающийся при отсутствии питания и обогрева.
– Кто ты? – удивился Луконин и получил серию телепатических эмоций. «Тепла! Еды! Света! – надрывался зародыш. – Няня. Папа. Мама. Люди!»
– Да. Конечно. Не волнуйся, – растерянно попросил Луконин, тщетно щелкая кнопками коммуникаций. Но контейнер был отключен, нейромозг так решил – и точка.
Не переставая удивляться своему порыву, Луконин зарегистрировал списание объекта, после чего неловко спрятал капсулу в складках халата и отправился в дежурный бокс. Переоделся, вздрагивая от каждого шороха, и вышел из центра Естества и Гармонии. Никто не бежал за ним с парализатором и не кричал вдогонку страшные слова.
Он шел по улицам и в его сознание вторгались слова: «Моя голова говорит внутри меня, и в ней есть слова. А сказать наружу эти слова я плохо умею. Пока плохо. Не получается так правильно и красиво, как внутри головы. Но ведь понимаю, а главное – помню. Это самое главное!»
Дома он соорудил гнездо из шерстяного свитера, погрузил в него капсулу, гнездо устроил на диване, подумав, положил вплотную пауэрбанк, которым подпитывал фикус. «Эх, хорошо» – услышал он сонное бормотание и удовлетворенно кивнул.
– Я стал слышать телепатические послания нежити, – сообщил он за ужином.
Д-Грошш звонко поставил перед хозяином блюдо с печеной репой и проворчал:
– Влюбился, вот и открылись резервуары эйдетики. Раньше существовал, как мешок комбикорма, но тут, панимаэшь, из-за бабы превратился в менталиста.
Луконин возмутился.
– Не подобает воспитанному человеку слушать… – начал он с укором, но д-Грошш отмахнулся.
– Зовут Иллария. Недавно приехала из столицы, чтобы ухаживать за престарелой теткой. Свободна и независима.
– Откуда знаешь? – спросил изумленный Луконин.
– У меня свои каналы, – ухмыльнулся домовой. – У этой ба… у этой Илларии живет домовичка . Хорошенькая… – он облизнулся. – Мы уже с ней перемигнулись.
Луконин переваривал информацию, барабаня пальцами по столу.
– Сварим зелье? – предложил Грошш.
– …зелье?
– Любовное. Приворот.
– С ума сошел?! – Луконин поймал себя на том, что весьма изменился в плане общения – стал несдержанным и взвинченным.
А д-Грошш, сменив бесцеремонность на поучительность, разоткровенничался.
– Если влюбишься, говорила моя прабабка, то все твои накопленные желания начнут исполняться.
– У тебя не было прабабушки.
– Была!
– Теоретически – да. Но откуда ты знаешь что она там говорила?
– А генная память, а зов предков? – парировал д-Грошш. – А жизненный опыт поколений?
Луконин смутился. Надо же, домовые имеют родословную и гордятся традициями своих пращуров. А мы, люди… человеки, коих называют хозяевами и по праву считают лидерами сонной цивилизации, не помним откуда пришли и зачем. Вернее, помнили когда-то, но забыли, махнули рукой. Так, за ненадобностью, забывают в подвале или на чердаке старую одежду, скучные книги, лишнюю посуду. В какой-то неуловимый момент уставшее человечество лишилось памяти, потому что, отвергнув войны и перекрой границ, утратило связь поколений. Ведь прошлое было переполнено гневом и страданиями – зачем его вспоминать? Все заслуги минувших веков растворила гонка взаимного истребления. И тогда природа погрузила историю в летаргию, покарала сильно поредевшие народы амнезией и деменцией. Потеряв память, люди стали …миролюбивыми, а домовые на их фоне – неотесанными циниками.
Вечером Луконин сидел перед квадровизором и смотрел традиционную передачу «Хочу хурму!».
– Сколько детенышей рожает самка пещерного тролля? – спросил ведущий очередного героя, рискующего ради хурмы.
Луконин усмехнулся. Вопрос с подковыркой. Кто сейчас помнит троллей, гномов и эльфов, истребленных в позапрошлом веке.
И тут его накрыло. …грот, скудно освещаемый через расселину в потолке. Угрюмые пепельные стены, тихо журчащий родничок в одном углу пещеры, и большое гнездо – в другом. Оно аккуратно выстлано козьими шкурами, все острые сучья тщательно обломаны. В гнезде копошились маленькие тролли, похожие на толстых медвежат. Сколько же их было?
Луконин сосредоточился. Тот, кто привел его в пещеру, проецировал изображение не хуже квадровизора. Их сознания перемешались. Луконин «вспомнил», как вытянувшись, навалился грудью на край гнезда, протянул руку, пытаясь ухватить ближнего тролльчонка, а тот отодвинулся и уцепился за братца. Значит, двое?
– Их было двое! – радостно испуганно сообщил Луконин, будто участвовал в программе он-лайн.
А ведущий задал следующий вопрос:
– Можно ли дома вырастить огненный тюльпан?
И Луконин, подчиняясь неведомому всезнайке, без раздумий ответил:
– Да, если поливать его куриной мочой. Ну, немного вонять будет. Зато самовоспламенение исключено. У меня так свояк на спор вырастил. Жена орала, канеш, не без этого.
Стоп! Какая моча? Какая жена? И кто такой свояк?
– Это ты? – спросил Луконин, рассматривая капсулу.
– Я.
– Кто ты?
– Прудяха Петрович.
Абсурд продолжался. Слишком много впечатлений.
– Что там про исполнение желаний говорила твоя бабушка? – повернулся он к д-Грошшу.
Но вмешался Прудяха Петрович.
– А моя бабуля говорила, что нет ада и рая, – сообщил он. – Но есть наказание: грешникам не разрешают навещать детей и внуков. Поэтому живи, родной, по совести. А дедушка добавлял, что после смерти мы попадаем в свои мечты. В мир, лишенный страданий. Там нет ни слез, ни отчаяния. Я теперь не знаю, чего мне больше хочется: долго и честно жить по совести или поскорее оказаться в мире моих стариков.
Луконин ошеломленно переглянулся с д-Грошшем.
– Ты еще не родился…
– Скоро. Очень скоро. Возможно, сегодня ночью.
Дети, свободные от предрассудков и фальши. Дети, обогащенные памятью предков и опытом вековых традиций, время от времени рождаются… нет! – должны рождаться, чтобы сохранить историю человечества. Так распорядилась природа. Но нейросознание третьего поколения каким-то образом обнаруживает капсулы с уникальными зародышами и отбраковывает их.
Лохматый длиннорукий карлик, который, несмотря на приземистость и кривые ноги, двигался быстро и ловко, пересек улицу. Навстречу ему из соседнего дома выскользнула карлица – такая же лохматая, но более стройная, изящная, облаченная в нежно синее платье. Домовые оживленно обменялись несколькими фразами, после чего один шлепнул другую по попе, получил в ответ ласковую затрещину и довольный вернулся домой.
– Ликуй, тетеря, Иллария согласна с тобой познакомиться! Сегодня вечером можешь с ней встретиться в палисаднике.
Луконин задумчиво уставился на оживленного д-Грошша. Заколебался.
– Обязательно сегодня?
– Ладно тебе, не робей!
– Да нет… я не против. Но…
– Что опять не так? – домовой явно рассердился.
– Сегодня ночью родится новый человек. Прудяха Петрович, человек будущего. Я бы хотел быть рядом.
На балконе соседнего дома цвел кактус.
На подоконнике луконинской кухни цвел фикус.
