Жека подрабатывал извозом. Купил ржавую «буханку», подвозил дачников и просто путников на засыпанном песком-текуном тридцатикилометровом просёлке в дни, когда из района не было автобуса. Таких в неделе было шесть.
Ноябрьская суббота выдалась пасмурной, мглистой. Лобовое стекло запотело, по нему будто живая в капле воды двигалась высосанная пауком засохшая муха. Сумерки наступили быстро, путь едва просматривался в зябкой хмари тумана, но до дома оставалось недалеко. Постояльцев тётки Матрёны Жека отвёз к последнему питерскому автобусу на повёртку, дождался, пока тот их подберёт, и теперь предвкушал сытный ужин и всё остальное, что вместе с вишнёвыми варениками обещала его дородная Марья.
Вдруг из влажной взвеси перед бампером нарисовалась высокая фигура в брезентовом плаще. Лицо было завешано капюшоном. «Грибник? Заплутал, видать, только к вечеру выбрался. У нас то не мудрено!» — почти без удивления подумал Жека, заметив, как незнакомец поигрывает блеснувшим в свете фар ножом. Но на боку вместо лучинной грибной корзины болталась невесть чем набитая торба.
Рослый наклонился к опущенному боковому стеклу, дохнул кислым, будто даже плесневелым перегаром, хриплым утробным голосом спросил: — До повёртки подвезёшь?
— Да я только оттуда! — запротестовал Жека. — Что ты так припозднился? Лучше уж к нам в деревню, ночуй у кого-нибудь, хоть бы у тётки Матрёны.
— И я только оттуда! — не было видно, но почуялось, как незнакомец осклабился.
— Ладно, садись! — отчего-то согласился Жека.
Разговор не вязался. Вдруг пассажир спросил:
— Жрать хочешь?
— Рассчитывал на ужин, — обиженно сознался Жека.
— Да вот же он, угощайся! — и пассажир протянул истекающие не то вишнёвым соком, не то чем-то ещё вареники, разложенные на «воскресном» платке тётки Матрёны.
Матрёну жалко