Конкурсы

Я, я создатель того, что станет сущим. Демиург. Передо мной – чистый холст. Или пустой лист. Ещё непрожитая страница жизни. И только в моей власти насытить пустоту формами, душами, цветами, словами, звуками. Не слышны в саду… Пусть будет сад — рыхлый, мокрый от предутренней росы. Оглушённый пением Седых Соловьёв. Где воздух, насыщенный ароматом цветущей липы, загустел в желе. Липа, июль. Для соловьев уже поздно. Тогда тишина, чтобы не были слышны

пин-код пин-гвин пин-ok Пин-оккио Pin-k Floyd пи/он пи/он-ер pi/an/o пи-астры пи-столет (тройка-семёрка-туз) ваша дама бита ≈ 3,1415926535 пи- пи- пи- ..

— Голубые лезвия холодных ручьёв искромсали весенние улицы, под грязными корками снега вскрыли вены уставшего города, и город быстро увяз в грязи и солнце апрельской распутицы… — Митин читал отрывок театрально, по-есенински, то и дело взмахивая рукой на особо красивых эпитетах. — Голубые! — фыркнула Тома. — А чё не лазурные? Так и вижу: бетонные панельки, оттаявший мусор, шматки чёрного снега, но бегут по дорогам васильковые ручейки… — Ну а

Я-Ваня сижу на берегу. Я-Маша сижу на берегу. Среди нас и между нами поэт. Куб ночи. Губы неба. Нага Река Серебра. Костер. Угли. Искры. – Берега – рельсы, – говорю Я-Ваня. – Катер – поезд, – говорю Я-Маша. В сыром небе промчалась моторка. – Не сочиняйте ерунды, – отмахивается поэт Лун Член, допивает кюммель и трет глаза. – У меня двоится? – Мы родились в июне, – отвечаем оба. –

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . … и потому он ей не изменял вовек.

ХХХХХХХХХХ здесь жители обожают супрематизм и считают его эталоном искусства (и смеются над теми, кто считает иначе) ХХХХХХХХХХ здесь жители считают супрематизм нелепицей, глупостью или бездарностью (и смеются над теми, кто считает иначе) ХХХХХХХХХХ здесь жители знают (или не знают) о супрематизме, но с любопытством и уважением относятся к любым мнениям о нём ХХХХХХХХХХ здесь жители не знают о супрематизме и живут счастливо ХХХХХХХХХХ здесь жители не знают о супрематизме

Суфле Матисса? Углы времени лучатся рябью благоразумия, ибо квадратура пространства схлопнулась. Сиюминутность зенита оранжевеет гофрированным дном прерии. Параболичность альгвазилов парадоксально отбрасывается в тени мундирами лагун. Фееричен зачин неочинённых перьев. Сук приматизма? Кто говорит Дарвину: «Дарлинг!»? Синантропия трапеций лицеплещет клоунадой расчетверённых меридианов. Миттельшпиль кондоминимума кандинит ретушь ратуши. Ход камнем сизифеет на Е4. А4 выжёвывает протест. Зуб Рима стиснут? Кода транслитерируется в кеду. Бекасы бекаров обеляют безобразное карканье Тмутаракани. Мурка в стакане

Красные, жёлтые, фиолетовые лепестки плавно осыпались на изумрудную траву. Стайка колибри порхала над этими огромными цветами и собирала нектар. Алексия наблюдала за движением птиц и её клонило в сон. Ароматы цветущих растений будоражили сознание и всё-таки не давали уснуть. Она достала блокнот и ручку и стала записывать. «Сиреневые дали волнуются едва ли, струится нежностью нектар, обледеневший ёжик, на тучку так похожий, мне принесёт удачу в дар». И вдруг небо потемнело,

Выстрел! Луна катится золотой чешуёй. Бокал вибрирует, багряный бутон вина обволакивает овалами. Угловатость пространства синеет. Губы проступают в дебрях джутового полотна. Эбеновость женственности дробится рябью желтка. Ртуть пожирает злато. Пунктир серебра перпендикулярен востоку. Что? Дождь треугольников, раскалываемых в трапеции бесконечной множественностью асфальта. Фонаристость фанагорийской стати. Квадратность скруглённого времени в воронке неспешности. Змейность куполов, проникающих трансцендентность вчерашнего. Поэзия слуха, фиолетово наполняющего тетрахорды. Литавры меховым вздохом отчерчивают рассвет. Размытый мениск луны втекает