Рассказ №20 Мелиранка

Сегодня Мелиранка рассказывает сказку.

– Слушайте, воронята, – голос у Мелиранки тихий и скрипучий. Она говорит медленно: слова будто не хотят рождаться, но Мелиранка пока ещё сильнее слов.

Мелиранка стара. Её седые волосы небрежно собраны в пучок и заколоты узким длинным осколком зеркала. Морщины на лице Мелиранки глубоки, а глаза запали куда-то внутрь, и не видно их из-под белых бровей: не глаза, просто тёмные впадины.

Мелиранка неподвижно сидит на корточках в центре палаты, расставив по бокам длинные руки и опираясь на них, – она всегда так сидит, когда рассказывает сказки, – ей так удобней. Она в своём вечно замызганном медицинском костюме: когда-то тот был голубым, но теперь цвет и не определить сходу. Одежда велика ей и висит мешком.

– Слушайте, – скрипит Мелиранка, – сегодня будет сказка…

– Про драконов? – это Вадик. Вадику трудно усидеть на месте, и, наверное, от этого его слова точно так же не задерживаются внутри, лезут поперёд хозяина.

– Тихо, – шпыняет его локтем в бок Колька. Он старше всех в палате, длинный и нескладный, как цапля, но Кольку слушаются беспрекословно.

Мелиранка молчит недовольно. Прервали: она не любит этого.

Колька показывает детям кулак, но все и так уже сидят тихо.

Наконец Мелиранка продолжает:

– Не про драконов. Это будет сказка про любовь.

На лице у Вадика отчётливо проступает разочарование, он открывает рот и тут же получает ещё один тычок локтем – Колька бдит.

Мелиранка кивает.

– Про любовь, – повторяет она, – и про жизнь. Так слушайте, воронята: случилось это в ту пору, когда мир ещё был совсем молод и полон чудес. Это сейчас их почти нет, ведь так бывает, и бывает почти всегда – когда стареешь, чудеса исчезают. Жили тогда в мире двое – мужчина и женщина; имён их уже никто и не вспомнит, а может, их тогда ещё и не придумали – ведь это было в то время, когда в море плавали и охотились огромные чудовища с острыми зубами, а глубоко под землёй ворочался Великий Червь.

При слове «чудовища» Вадик удовлетворённо кивает и опасливо косится на Кольку. Но тому уже не до Вадика, он, как и все остальные, смотрит на Мелиранку, завороженный её хриплым голосом.

– Конечно же, женщина была красива, – тихо продолжает Мелиранка, – ведь это сказка, а в них женщины всегда красивы. У неё были рыжие волосы, что пылали костром на голове; огромные глаза: заглянешь в такие – а там горят звёздочки; да и сама она была что переливающийся на ветру уголёк: тронешь – обожжёт, а оставишь – сама себя испепелит. Но и мужчина обликом был ей под стать – рослый, крепкий, он твёрдо стоял на земле, как вековой дуб, и казалось, нет той силы, что может сокрушить его.

– Они были созданы друг для друга самим миром, – торжественно скрежещет Мелиранка. – А разве можно спорить с его волей? Конечно же, они встретились.

Это произошло на высокой скале, что изо дня в день наматывала на себя пролетавшие облака. Женщина искала на ней спасения от врагов: они совсем было догнали её, но, к счастью, ей встретился тот самый мужчина. Он убил всех тех, кто желал женщине зла, и гордо встал перед ней, опираясь на окровавленное копьё.

Женщина улыбнулась. Мужчина улыбнулся в ответ. А если мужчина и женщина улыбаются друг другу при первой встрече, значит, в любой момент между ними может родиться любовь.

Вадик морщится, ёрзает на кровати, но Колька вот он – рядом, только руку протяни. Поэтому Вадик молчит.

Мелиранка медлит пару мгновений и продолжает:

– Наверное, ту встречу можно назвать их первым свиданием. Они шли и разговаривали, им было что сказать друг другу; я могла бы пересказать вам все слова, что прозвучали промеж них в тот день, но не буду. Те слова были лишь для них двоих: в чужих ушах они станут шелухой, скучным мусором, но знайте, воронята, – для них эти слова были неимоверно важны и приятны.

Ветер злился на мужчину и женщину. Он был одинок, ветер, и ему не нравилось, когда кто-то находил себе пару. Он старался развести их, выл и бесился – но мужчина был не из тех, кто боится какого-то там ветра.

Тяжело говорить без пауз. Мелиранка замолкает и набирает полную грудь воздуха. Тянет хлоркой – это из ведра, что стоит у порога.

…тогда пахло не хлоркой. В ноздри лез запах гниющих водорослей, а его пытался убить горький дым костров. Этот запах вытаскивает откуда-то смутный обрывок: она помнит, как прятала холодную руку в широкой и надёжной ладони идущего рядом человека. Они шли по краю скалы, и ветер рвал её платье, пытаясь столкнуть вниз, в ревущую черноту моря…

Мелиранка трясёт головой и продолжает:

– А солнце улыбалось. Солнцу нравилась эта пара, оно ласково обняло мужчину и женщину, подталкивая друг к другу, а те и не думали сопротивляться. Солнце светило им в лицо, они шли, а за ними шагали их длинные тени.

Да, это была их первая встреча, но и последняя. Потому что в тот миг, когда они повернулись лицами друг к другу, их тени вдруг ожили; тени не хотели любви, потому как знали: любовь для теней – верная смерть. Она перемелет их, сплавит, перемешает и просто сольёт в одну.

– Тени встали между ними, – поднимает голос Мелиранка. – Его тень вцепилась в мужчину своими чёрными когтями, повисла, шепча: «Не смей, ты станешь слабым! Ты станешь рабом этой девчонки!» А тень женщины обхватила ту за голову и кричала ей прямо в уши колючие слова: «Не смей! Он приручит твой огонь, он свяжет твои ноги, ты бессмысленно сгоришь и превратишься в серый пепел, а он растопчет его своими сапогами!»

Тогда вынула женщина нож – длинный и холодный; блестящее лезвие того ножа было выковано из звезды, что когда-то устала светить и упала вниз. Посмотрела женщина в него как в зеркало и вдруг ударила со всей силы в землю, туда, где начиналась её тень.

Закричала тень, да так, что птицы замертво попадали с кривых деревьев. Из земли брызнуло что-то тёмное, ожгло руку. Но женщина била и била, кромсала свою тьму, пока та не перестала дёргаться, и вот, наконец, полностью отрезала её от себя. Поднялась женщина – бледная, пустая, глаза чёрные, а за спиной – два огромных серых крыла. Стала она как мёртвый колодец: глубокая и холодная – камешек брось, всплеска не дождёшься.

Протянула нож мужчине:

– Бери, – говорит. – Вот я, стою перед тобой, убив свою тень. Теперь же твоя очередь.

Посмотрел мужчина на свою тень. А она – тонкая, дрожащая – прижалась к его сапогам, скулит, как побитый пёс. В глазах у тени – вся его жизнь: и как мать его качала, и как он первый раз оленя копьём добыл, и как боялся темноты в детстве. Тень на него смотрит, и кажется мужчине, что в ней – вся его человечья суть, его сила.

Занёс он нож, да рука задрожала. Пожалел себя. Тьму свою пожалел. Видно, не знал: свою тень жалеть – что волчонка за пазухой греть, вырастет – загрызёт.

Мелиранка замолкает на пару секунд, будто безуспешно пытается вспомнить что-то и продолжает хрипло:

– Жалкий был человек! Сильный, но жалкий: так тоже бывает. Он не смог убить свою тень, потому что слишком любил её.

Женщина долго смотрела на него. Ни словечка не проронила, развернулась, расправила крылья и взлетела с обрыва.

А он остался. Тень его – теперь уже огромная, жирная, торжествующая – начала расти дальше. Она обхватила его за плечи, сдавила грудь, залезла холодными пальцами в самое нутро. Она смеялась над ним и радовалась власти, которую он ей дал над собой. И стал он ходить по миру, вечно согбенный под тяжестью собственной тени, которая с каждым днём становилась всё тяжелее и злее, пока не раздавила его окончательно в какой-то безымянной канаве.

Так он умер, и тело его сожрал Великий Червь.

– Вот так-то, воронята, – замолкает Мелиранка, – вот такая сказка.

Дети сидят тихо, ждут – что же дальше? – но она всё молчит и молчит.

Естественно, не выдерживает Вадик:

– А с женщиной что стало?

– А ничего, – хрипло говорит Мелиранка. – Упала и крылья переломала – в одиночку разве в небе долго удержишься? Мир не жалует тех, кто убивает свою тень.

Дети минуту сидят тихо, а потом начинают протестовать – им не понравилась сегодняшняя сказка. Больше всех негодует Вадик.

– Тихо, воронята! Ишь заклекотали! – скрипит Мелиранка. – Человечья жизнь – что узкая дорожка: справа болото бездонное, а слева бездна манящая. Каждый шаг к выбору подталкивает – а выбор тот незамысловат: нож или цепь; и кто от этого выбора сумеет отказаться, тот на дорожке удержится, благословен будет – человеком останется.

Она медленно, с трудом встаёт, оттолкнувшись от пола, поднимает руки вверх и начинает петь тихую песню.

В той песне – горечь, спасение от горечи – сон.

Дети послушно разбредаются по кроватям, быстро засыпают, и только Вадик ещё пару минут беспокойно ворочается с боку на бок.

Мелиранка замолкает.

Становится совсем тихо, лишь в углу мерно считает секунды подтекающий кран.

Мелиранка пристально смотрит на крайнюю кровать. Там спит Вадик: он лежит на животе, уткнувшись в подушку лицом. Его рука свисает, почти касается пола.

Мелиранка достаёт из кармана оплывшую свечу, щёлкает зажигалкой и ставит под кровать спящего Вадика. Свет от свечи – честный, живой, и этот свет рождает на стене такую же живую, подвижную тень от руки. Электричество так не умеет.

Мелиранка становится на колени и закатывает свои рукава. Пальцы у неё длинные и подвижные, они тоже словно живут собственной жизнью, подрагивают в нетерпении. Тонкие руки выше запястья покрыты серыми перьями.

Она распускает волосы, достаёт державший их узкий осколок зеркала.

От движений Мелиранки огонёк свечи начинает трепетать, и тень руки Вадика мечется в страхе. Но ей никуда не деться – её хозяин спит, и она способна лишь дрожать на поверхности старой стены, покрытой тёмно-зелёной краской.

Мелиранка медлит, и тень успокаивается. Но Мелиранка хитра – как только всё замерло, она со всей силы бьёт зеркальным осколком в стену, прямо в то место, где затаилась тень. Зеркало – странное зеркало – остаётся целым, просто на стене появляется еще один шрам среди множества других, таких же, которые уже были там.

Поймав, Мелиранка рукой прижимает тень к стене, а другой – той, что с осколком – начинает пилить стену: там, где у теневой руки запястье.

Может быть, тень кричит – но кто ж услышит, когда ночью в палате кричишь в подушку?

Наконец, готово – в руке у Мелиранки бьётся теневой лоскуток. Она закидывает голову вверх, суёт лоскуток в рот и проглатывает одним судорожным движением – словно лекарство.

О, эта сладость! Это к Вадику приезжала мать: она привезла и тайком отдала крохотный кусочек торта, самодельного и удивительного вкусного после надоевшей однообразной еды. Вадик съел его практически в два укуса, раз, раз и нету, и мать, смеясь, погладила его по голове.

Мелиранка улыбается. Она закрывает глаза и шевелит губами: она рассказывает матери про вредного Кольку, про то, как брали кровь – было не страшно, ведь она отвернулась, а когда не видно – то и бояться вроде нечего, про то, как кормила сегодня толстых голубей на подоконнике утащенным из столовой хлебом…

Потом всё повторяется; следующий кусок – горько, ох горько: это страх. Это Мелиранке снится сон: она убегает от огромного дракона, а тот ревёт и дышит огнём, и от этого огня всё тело пылает и почему-то в то же время трясётся от дрожи. Мелиранка плачет, и слёзы текут по её морщинистым щекам.

Но она счастлива.

Хоть так.

Потом Мелиранку рвёт чёрной слизью, она долго кашляет и отплёвывается. Успокоившись, приносит ведро и вытирает грязный пол. Тушит и забирает чуть оплывшую свечу.

Тень руки Вадика исчезает. Там не хватает немного, в той тени – но ничего: дети растут быстро, но ещё быстрее растут их тени, стараясь обогнать хозяина. К утру всё будет на месте.

– Спите, глупые воронята, спите, – скрипит себе под нос Мелиранка. – Ваши тени ещё и не тени вовсе. Есть ещё время, есть… Вы ещё сами как тени своих родителей, но настанет день – и, может быть, кто-то из вас насовсем убьёт свою мать, а кого-то, наоборот, пожрёт без остатка собственный отец. А потом у вас будут свои дети – и всё повторится… Спите, воронята…

Но Мелиранка лукавит. Она знает, что самая плотная и сытная тень там, где над входом в отделение равнодушно горят два пустых красных глаза – две начальные буквы «О» – пускай эта тень и горчит неимоверно: там тревожно ворочаются те облезлые воронята, что уже были без жалости ощипаны болезнью и лекарствами.

– Спите, – шипит она. — Спите крепко, пока ещё сон для вас благо, а не мучение… Радость – она как птица, на гнилое дерево вить гнездо не садится. Спите, глупые воронята…

А потом она забирает грязную тряпку, белое эмалированное ведро, на котором красной краской небрежно выведено «Для полов» и идёт дальше. Тощие босые ноги Мелиранки неслышно ступают по чистому линолеуму в заплатках, обитых по контуру гвоздиками с широкими шляпками. Холодный свет проходит сквозь Мелиранку, и лишь осколок зеркала, что держит волосы, иногда отражает его.

Выцветшая старая птица бредёт по коридорам и что-то еле слышно бормочет себе под нос.

Она не торопится: ведь до рассвета полно времени и Мелиранка вполне успеет убраться ещё в трёх отделениях.

Да и к чему спешить, когда впереди – целая вечность?