Рассказ №21 Знай. Здесь Алисы не живут

Когда я был мальчишкой, то мечтал о приключениях и путешествиях. Но тогда и представить не мог, что моя жизнь сама превратится в дорогу и каждый, пройденный отрезок пути будет меня менять, что-то стирая в пыль под моими ногами, а что-то превращая в камни, лежащие на обочине жизни. И только горсть песка в моём кармане будет сиять бликами незамутнённого счастья, если её держать на ладони.

И тогда я не знал, что в то место, что всё ещё будет зваться домом, я буду возвращаться лишь время от времени. И там я буду себя чувствовать псом, которого в непогоду впустили в дом — тепло, кормят, но ветер не треплет шерсть на холке и нельзя повыть от души на пару с луной.

Да и рука, которая тебе только что бросила кость, тут же опускается на загривок, просто потому, что она вправе застегнуть на тебе ошейник, и ты стучишь хвостом по полу, изображая преданность.

В общем, в дороге я был свободен, а дома… отсыпался, исполнял обязанности, отыгрывал роли: мужа, отца, друга и ждал, когда дорога позовёт меня, как она зовёт пса, потерявшего след любимого человека. Парадокс, но я, как и все псы, даже не помнил лицо человека, которого любил. Да и любил ли? Я помнил запах, смех, изгиб кисти, завиток волос на её шее, но лицо, лицо женщины, которую не мог забыть — нет. Она просто стала той, о ком молчишь, когда тоскуешь. Привычное объяснение несовершенству жизни, да?

Я снова был в пути. В одной из точек на карте. Аудит. Для большинства нудная работа – для меня стала забором, за которым жил я. Неспешно. Размерено. Без ошейника.

Жизнь стоит того, чтобы прожить её медленно, не суетясь. И я не суетился. Гулял. Читал. Ходил в театр. Слушать джаз. Иногда встречался с женщинами, вызвавшими интерес. Жил, не обрастая чувствами и обязательствами. Для обязательств было достаточно той, которую я однажды выбрал на роль матери своих детей. Спокойной. Уравновешенной. С одинаковой улыбкой, встречавшей меня по возвращению или, прощаясь, перед очередной поездкой. В моей жизни было равновесие, которое изменить могла только одна женщина, но я и её не искал. Но не переставал помнить и ждать встречи.

Города повторялись, и во многих я давно выбрал себе временное жилье по душе, сдружившись с владельцами гостевых домов и пансионов. Иногда, коротая вечера за беседой или шахматной доской. Но чаще, читая новую книгу и оставляя её в этом доме, в комнате, которую занимал, чтобы вернуться и дочитать. Они накапливались и однажды один из хозяев предложил собрать их в общей гостиной, если нет возражений.

— Книги должно читать. Делай, как знаешь. Твой дом – твои правила. Я здесь гость. – И кивнул, соглашаясь.

— Ты здесь друг. – Хмыкнул Тахир. – А деньги я с тебя беру, чтобы не обидеть.

– Хорошо.

С тех пор прошло много лет. И снова дорога выбрала дом Тахира и работу в его городе. Я прилетел ночью и тут же отпустил друга досыпать. Уж что-что, а чашку чая я могу себе и сам заварить в его доме.

Ночью снилась она. Размытым силуэтом. Шлейфом парфюма. Знакомым хмыканьем и поцокиванием языка, когда она о чем-то думает. Аритмией шагов и привычкой приподниматься на носки, когда она сердилась. Я улыбался всему этому и сквозь ускользающий сон, слушал просыпающийся дом. Она уже таяла в рождающемся дне и почему-то вспомнился огонёк в глазах хозяина, встречающего меня, и весь наш ночной разговор.

– У нас гости, но тебе они не помешают. Скоро уедут. Жаль.

– Почему жаль? – искренне удивился тогда я. Редко Тахир жалел о чьём-то отъезде.

– Гурии. Услада глаз. Настоящие. Живые.

– Красавицы?

– Вах!! Все женщины красавицы! Только идиоты не понимают этого. – Он даже остановился и всплеснул руками. – А эти? Мир меняют собой. Правильно меняют. Стирают пыль с души мимоходом. Плачут и ты оплакиваешь их горе и своё. Смеются – и ты ликуешь, друг… И услада глаз. – И он снова всплеснул руками.

– Да ты, философ, друже. Молодые прелестницы? – хохотнул я и подмигнул ему.

– Нет. Вызревшие женщины. Каждая, как гроздь винограда, и солнце в каждой ягоде. Сам увидишь.

– Вряд ли. Работа не ждёт.

– Увидишь, увидишь…

– Ладно, ладно, сдаюсь, Тахир. Отработаю, вернусь, узрею и, возможно, разделю с тобой блаженство созерцания. Надеюсь, гурии не в моей комнате живут?..

Утро прокралось ко мне звуками. Мимо двери прошли, кажется три пары ног, отстукивая какой-то странный ритм. Раздалось восторженное «Вах» Тахира. Тихий смешок слился с негромким хлопком двери. Я встал и перед тем, как идти в душ, отдёрнул тяжёлые шторы. Распахнул окно, впуская солнце. Под чинарой, на спине, лежала женщина, вытянув руки и держа кисти в форме рамки. А потом согнула левую ногу в колене, положила на неё вторую, и взяла фотоаппарат, видимо отщёлкивая кадры. Увы, это всё, что было доступно увидеть из моего окна. И я даже высунулся из него, чтобы взглянуть на женское лицо. Что-то в позе, движении рук царапнуло мимолетной узнаваемостью. Но что? Я почему-то устыдился своего любопытства и всё-таки пошёл умываться. Время ковать железо, а гурии? У них уже есть восторженный почитатель. Пусть он и наслаждается…

Спускаясь вниз, вдруг заметил ту же женщину, что фотографировала что-то, лёжа на спине, и уже мысленно потёр руки – вот сейчас я её и рассмотрю, но она уже выбрала книгу из ранее прочтённых мной. Развернулась и шагнула в проём двери, ведущей в столовую.

– Борис, дорогой, уже уходишь? А покушать? Лера-джан блины печёт. Как печёт! Здоровья её рукам… – оклик застал меня уже на пороге, и я замер, отвечая.

– А ты, что делаешь пока «готовишь завтрак» своим гостям? – рассмеялся я.

Но ответа не успел услышать. Из столовой выглянула миниатюрная блондинка и поманила меня рукой.

– Не уходите не позавтракав. Я вам, как врач говорю, завтракать нужно обязательно и желательно плотно.

И тут же раздался другой голос.

– Тахира не ругайте. Против нас троих ему не устоять. Мы и по одиночке подавители воли мужчин, а уж втроём – мы и вовсе асфальтоукладчик. – За стеной дружно рассмеялись, и я с удивлением расслышал низкие басовые ноты Тахира в общем смехе. – Идите, идите! Для здоровья нет ничего лучше завтрака в обществе женщины, с которой вы не в состоянии любви. Тем более – Леркиными блинами, яйцами пашот, свежими овощами и кофе, который тоже будет. Алька, кофе будет?

– Без сомнений. Заказывайте!

Я тормознул и, не ожидая от самого себя, вдруг спросил, вслушиваясь в голос:

– А что есть ассортимент? – И тут же пошёл в столовую, придумав на ходу, что Алька – это та женщина с фотоаппаратом.

– Ну… можете намечтать любой, а я попробую не оплошать.

Мне тут же прилетел ответ, но лица я снова не увидел. Женщина сидела ко мне спиной и читала, пожимая плечами.

– Ирландский хочу. И если можно, то прямо сейчас.

Она кивнула, продолжая читать, но её рука уже тянулась к салфетнице. Вынула одну и согнула пополам, вложила в книгу, и с явным сожалением её закрыла.

– Хорошо. Тахирчик, душенька, виски где?

Тахир, до этого стоявший, сложив руки на животе, рядом с блюдом, на которое Лера складывала блины, засуетился и покинул свой наблюдательный пост. И блондинка тут же заняла его место и шустренько перемазала все растопленным маслом.

– Алья, вот. – Вернулся Тахир и поставил на стол бутылку «Талмор Дью».

– Да, ты — гурман, батенька. – хохотнул я. А Алька уверенной рукой открутила крышку, понюхала. Отошла к барной стойке и выбрала стакан. Плеснула на палец. И двинулась к плите.

– Отдохни, милая. – Она чмокнула в макушку одну подружку, отодвинула плечом вторую. – А тебе давно пора присесть. Блинный тайм аут. Переходим к кофе-паузе.

И выставила в рядок две джезвы и четыре толстостенных демитассе. И загородила спиной плиту. А её подруги стали сервировать стол. Тахир снова принял вид блаженного созерцателя, и замер сусликом, рядом со столом. Лера окинула мизансцену взглядом и внесла коррективы.

– Тахир, дорогой, ты присядь, присядь. И вы, Борис, присаживайтесь. Тахирчик говорит, что у вас свободный график зарабатывания денег? Я бы вам порекомендовала утренние встречи отменить. Трапезничать нужно неспешно. Вот мы уедем и начнёте на работу ходить регулярно. А пока расслабьтесь. Пока Иришка не решит, что вы сыты до отвала из-за стола вас всё равно не выпустит, коль уж вы клюнули на мои блины.

И я сдался. Не знаю, как втроём, но и одна Лера справлялась в деле сбивания мужчины с пути истинного не плохо. Я достал мобильник и отправил уведомление о переносе начала аудита. Пусть выдохнут и попробуют спрятать концы в воду. И потянулся к книге, лежащей обложкой вниз. Почему-то было любопытно на что пал выбор.

– Ручонки рекомендую убрать. И смиренно пить ирландский кофе. – Раздалось из-за спины со странной смесью интонаций. Словно замурлыкала кобра. А пока я искал ответ, передо мной встал стакан с тем же вискарем и крохотная чашка. – Лучше не смешивать.

Я медленно повернулся и уставился на стоящую, подбоченившись, женщину, которая смеялась мне в лицо. А я почему-то смотрел на пуговицу на её рубашке. На животе.

– Не сердитесь. Это была шутка. – И она переставила чашку, а стакан просто подвинула поближе к книге, освобождая место. – Дурацкая шутка. Простите. Минуточку.

Она отошла, давая мне прийти в себя, и вернулась уже с подносом. Через мгновение передо мной стояла толстостенная глиняная кружка, накрытая блюдцем. Блюдце сняли и водрузили на него чашку.

– Наслаждайтесь.

Алька обошла стол по кругу, раздавая кофе.

– Тахир, девочки, присоединитесь? – Она кивнула на стакан. Качнула головой в такт своим мыслям и вернулась с лимоном, зажатой подмышкой бутылкой и прижатыми к груди стаканами. – Самообслуживание. Я не настаиваю.

Лера с Ириной переглянулись и протянули одновременно.

– Коньячку бы. Виски с утра…

– …как и шампанское, пьют дегенераты и я. – Продолжила Аля. Девочки дружно рассмеялись, явно привычной им шутке, а Тахир метнулся и стол украсила ещё одна бутылка, пузатые бокалы, и блики янтаря растеклись по стенкам, сливаясь в лужицы на дне.

Мне никак не удавалось рассмотреть Алю. Её лицо исчезало в движении рук, в потрескивании её голоса, движении бёдер и становилось не важным. Я пытался сосредоточиться на нём, но она снова ускользнула, заняв место с моей стороны стола. И таращиться на её профиль теперь казалось неуместным, тем более, что и Лера, и Ира были весьма… Солнце играло в короткой стрижке Ирины и то, что мне показалось работой стилиста на самом деле было игрой света и тени в волосах. Она не была блондинкой. Хотя была. Когда-то. Сейчас природного цвета в практически седых волосах осталось мало, но это не старило: серебро, платина и золото юности прекрасно уживались, создавая редкую гармонию. И лицо, высвеченное яркими лучами, было не молодящимся. Время отметилось там знатно. Я даже рассмотрел тонкую белую нить шрама, ползущего от волос к виску и вниз, чтобы спрятаться где-то на шее. Она заметила мой интерес и улыбнулась.

– Авария?

– Нет. – Она рассмеялась. – Март 2011-го. Триполи. Артобстрел. Наш госпиталь находился на территории военного объекта. Я – врач без границ. Тогда у нас с мужем был контракт на пять лет. Отработали семь. Мы все здесь… такие. Вся жизнь на изнанке. – Она посмотрела на меня и её губы дрогнули печально. – Заметно? Мне всегда казалось, что Дима очень аккуратно сшил два лоскутка вместе.

– Нет. Тонкая белая линия. Простите за бестактность. Вы очень красивая.

– Только она? Но не нужно искать на мне шрамы или их следы. Шрамы не украшают женщин, – хохотнула Лера.

– О, простите! Моё поведение непростительно. Здесь три красавицы, а я?.. Я исправлюсь. – Проговорил я тоном светского ловеласа и повернулся к Тахиру, ища в нём мужскую поддержку, но он беззвучно плакал. Слёзы стекали по бороздам, вдруг обнажившихся морщин, и я растерялся. – Тахир… что?

– Я помню её двадцать лет назад. Лера, прости, я только сейчас понял откуда я знаю тебя.

– Ну, что ты, дорогой. Это моя работа. Для кого-то работа начинать и заканчивать войны. Для нас – просто лечить людей. Любимая. Алька вот любит роды принимать. Но женщины не хотят рожать. Им надоело хоронить детей. Нога не беспокоит?

Она встала и склонилась над ним, обнимая его плечи.

– Всё хорошо, дорогой. Мы живы. Ты жив. И даже не хромаешь. Я горжусь своей работой. Всё хорошо, — повторила она, как молитву. И я вдруг брякнул, с трудом удержав раздражение:

– И что таких красивых женщин вынудило жить на войне?

– Как же? Всё просто – красота спасёт мир. Забыли? Вот мы и спасаем, как можем.

Слова прозвучали буднично, как констатация факта, откуда-то из-за спины. Я оглянулся на Альку, а она заканчивала печь блины и варила новую порцию кофе. А я даже не заметил, когда она встала к плите.

– И многих спасли?

– Мы никогда не считали. – Одновременно ответили женщины, а Ира вдруг добавила осипшим голосом:

– А вот тех, кого не смогли… не смогла, я помню.

– Да. – вздохнула Лера.

Аля молча поставила поднос на стол. И очень медленно выпила свой виски, так и стоявший до этого на столе не тронутым.

– Всех.

Треньканье сотового прозвучало, как выстрел. Все вздрогнули. Женщины переглянулись, и Лера с Ирой встали.

– Извините, – и вышли, словно получили приказ.

– Куда они? Что-то случилось? – вскинулся Тахир.

– Такси, дорогой. Они улетают. Время вышло. А в мою страну сегодня самолеты не летают. Я, пожалуй, провожу их и погуляю. Я так и не увидела город.

И вышла из столовой.

Я вдруг вскочил и бросился следом.

– Подождите. Я хочу пригласить вас на свидание. – Она замерла в полуобороте и удивлённо вскинула брови. И я продолжил: – Да, я хочу пригласить вас на первое свидание… с городом. Примите? Предложение.

Она сощурилась, что-то рассматривая во мне. Качнула головой «нет» и вдруг сказала:

– Знаете, а я никогда не была на первом свидании, — она улыбнулась, повторяя мою паузу, – с городом. И, пожалуй, приму ваше предложение, но переоденусь. На свидание принято принаряжаться. Особенно на первое. Мне нужно успеть очаровать этот город. Я же успею?

По лестнице зазвучали шаги, стукнули колесики чемоданов, и мы с Тахиром поспешили отобрать их у дам. Все вышли на улицу и женщины обнялись.

– Как обычно? Через пять лет в городе, где не стреляют? – спросила Лера.

– Да.

– Как обычно. В Зазеркалье.

Тахир запыхтел и не утирая слёз, обнял Леру.

– Спасибо. За всё, дорогая. И за мою жизнь. И за мою ногу. И за то, что в моем городе уже не стреляют.

– Пусть так и будет, дорогой. И мы тогда вернёмся… допить коньяк.

Тахир поцеловал её в лоб и отошёл к Ире. Поклонился ей и приложив руку к сердцу сказал.

– Мой дом – твой дом. В нём всегда рады тебя видеть.

– Мир дому твоему, друг. Спасибо.

Я подошёл и поцеловал по очереди женщинам руки, прикладывая к своему лбу место поцелуя, принимая их старшинство и мудрость. Или подвиг? И встал за Алей, непроизвольно прикрывая ей спину. Почему-то захотелось прикрыть её спину. И так и стоял пока она смотрела вслед, отъезжающей машине.

– Дайте мне полчаса. – Аля повернулась к дому и прошла мимо.

Я кивнул, словно она могла увидеть этот кивок, и тоже вернулся в дом. В столовой сидел Тахир, положив ногу на соседний стул, и рассматривал её, подтянув штанину.

– Резать хотели. Я плакал. Молодой был. Жениться хотел. Резать… Плакал. Кричал. Просил. Один мужик сказал: «Лерке отдайте.» И отдали. Женщина. Что она может? И снова плакал, а она по голове погладила и говорит: «Всё хорошо. Станцуешь ещё.» Станцевал. И шялягой. И гайтагы… Здоровья её рукам. Не узнал. Как мог не узнать? Она мне жизнь починила, а не ногу, а я не узнал. Глаз отвести не мог, а не узнал. Дурак.

– Всё хорошо, брат. Всё хорошо. Ты прав, Тахир, гурии.

И я принялся собирать со стола, вдруг поняв, что до блинов дело так и не дошло. Зацепил себе один и отправил в рот.

– Реально вкусно. Как там Лера сказала? Коль вы соблазнились моими блинами, вы должны быть сыты до отвала.

– Клюнули. Она сказала клюнули. Как рыбку тебя Боря подсекли. Глупую рыбку. А поесть надо. Не дело. Лера пекла, а их не съели. – И он тоже подвинулся к блюду поближе.

Таких нас, доедающих последние блины над пустым блюдом, и застала Аля.

– Что ж, накормленный не мной мужчина – это уже хорошо. А два – ещё лучше. Будете должны мне еду. Я тоже люблю Леркины блины. Мне теперь пять лет следующих ждать. Мойте руки, мужчина, хвататься за меня масляными ручонками я не позволю.

– Ручонками? На первом свидании? Можно?

– Нельзя. Но, если дама оступилась и падает, её ловить положено. Будете ловить? Или я схожу переобуюсь в кеды?

– Не надо кеды, Алья. Ты украшение этого города. – протянул уставившийся на женщину мужчина.

– Это моя фраза, Тахир. И свидание моё. И ловить я буду. И если сверзитесь с каблуков, то и на руках понесу… Какое-то время.

– Ну, хоть что-то. Идёмте. Тахир, дорогой, не переживай. Груз своих лет я ему не доверю. Сама доковыляю.

Песчано-жёлтый город раздвигал свои дома в узких улочках, на брусчатке которых бродили, лежали и сидели кошки, не особо тревожась и не освобождая дорогу своим гостям. Аля шла неспешно, заглядывая в редкие окна, выходящие в переулки и улочки. Я хотел рассказать ей о городе, а она покачала указательным пальцем и подняла его к губам, обозначая молчание.

– Не нужно истории, Боря. Я не историк и мне совершенно не интересно кто, когда и для кого построил тот или иной дом. Совсем не интересно. Я слушаю город. Мне нравится тишина или смех, живущих здесь людей. В этом городе не стреляют. Здесь никто не стонет от боли, и никто не уходит из жизни просто из-за того, что кто-то у кого решил отобрать нефть, или золото, или алмазную шахту. Я – маленький человек. Мне достаточно того, что кошка сидит спокойно посреди улицы и вылизывает подхвостье, и никому не приходит в голову бросить в неё камень. Мне нравится, что мальчишки, вон на том перекресте, запросто гоняют мяч, а из окна соседского дома никто не кричит на них, потому что они мешают спать или могут разбить окно. Я люблю города, в которых люди умеют радоваться жизни и проживать её медленно. Наслаждаясь. Со мной, наверное, скучно? Хотите, я подарю вам фотографию на память? Вашу.

– Я хотел бы нашу.

– Может быть. Давайте ваш телефон. А теперь встаньте вот сюда.

И она забрала у меня мобильник и отошла на противоположную сторону улицы. Покрутила его, побродила вдоль стены дома, выбирая ракурс.

– А теперь улыбайтесь! Мне. Боря, смотрите на меня. Только на меня. – И улыбнулась, нажимая на экран.

Посмотрела в галерею. Кивнула удовлетворенно и вернулась ко мне, возвращая гаджет. Вот. У вас теперь есть наша фотография на первом свидании… с городом.

Я посмотрел в экран. У окна дома в старом городе стоял мужчина. Я. Стоял у окна чужого дома, и улыбался мальчишеской улыбкой, а за моим плечом стояла женщина, верней её отражение в этом окне. И тоже улыбалась. Мне. Она стояла, сложив руки на груди и держала телефон.

– Вот. А теперь извольте показать мне место, где я могу купить шляпу. Жарко. А потом вы меня накормите в каком-нибудь не пафосном месте, где какая-нибудь старушка готовит что-нибудь совершенно невероятно вкусное и национальное. А ещё Лера велела мне поесть катык. Сказала, что мне понравится. Она так и сказала: «Понравится. Тебе — обязательно.» Я ей верю. Вы знаете, где я могу его попробовать? И дайте мне, пожалуйста, руку.

И я, машинально протянул свою руку, и Алька тут же на неё опёрлась, расстёгивая застёжку на босоножках. Закончила и выпрямилась, тут же став меньше и подол её платья лёг на камни. Я молчал и смотрел на зелёный шёлк, украсивший древний камень улицы и чувствовал себя дураком. Вот такое иррациональное чувство. Стоял и смотрел. И вдруг понял, что её рука всё ещё на изгибе моей. Забрал у неё обувь. И не позволил её ладони покинуть мою руку.

– Вот что значит продуманное свидание. Шляпа. Накормить. К морю пойдём?

– Хорошо бы, после «поесть».

Мы прогуляли до ночи. Дважды поели. Посидели на причале. И уже возвращаясь в дом Тахира, наткнулись на свадебные хороводы яллы. Я почему-то был абсолютно уверен, что женщина сейчас разомкнет чьи-то руки и вольется в танцующий поток. И нас звали. Но она вжалась спиной в стену дома и молча смотрела, как мимо неё течёт ликующая волна радости, надежды на счастье и вечную любовь. А потом молча шла, отвечая невпопад на мои слова. И я оставил мысль вернуть её дневное настроение. Мы тихо вошли во двор и также молча поднялись на второй этаж. Дом спал.

– Спокойной ночи. Спасибо за прекрасный день и за чудесное первое свидание. Это было незабываемо.

– К чёрту первое свидание. Второе вычёркиваем. Пусть сразу будет третье, – и она потянулась ко мне, уничтожая всё: неловкое молчание, расстояние между нами, способность мыслить.

Я шагнул навстречу, прижимая её к двери своей комнаты. Она нажала на ручку, и мы ввались внутрь, теряя мою рубашку, её обувь, которую она так больше не надела… шляпу. Последним упало к её ногам платье, обнажая тело…

Я проснулся абсолютно счастливым. Мне снова снилась она. Юная. Я вспомнил её лицо, всегда смешливое, а теперь, в этот миг, с застывшим на нём выражением растерянности. С невесть откуда появившейся вертикальной морщинкой между выцветшими за лето бровями. С мольбой, смотревшую в мои глаза и рвано повторявшую:

– Я не могу. Не могу. Не могу. Боря, я не хожу никогда на свидания. И первого у меня никогда не было. Не могу…Может быть потом когда-нибудь. Обязательно пойду. Не сейчас…

Она всё повторяла и повторяла, а сквозь её лицо проступала взрослая женщина, отшатнувшаяся и вдруг сказавшая:

– Знаете, а я никогда не была на первом свидании… Много лет назад я отказала мальчику, в которого была влюблена.

– Почему?

– У меня тогда не было платья, вышибающего из мужчины дух. Мне просто нечего было надеть.

– Тебе не нужны платья.

– Теперь не нужны…

И там во сне я понял, что я – идиот. Это она. А я, как и Тахир, не узнал. Я ещё полежал, мысленно смеясь над собой и наслаждаясь невозможностью случившегося, и потянулся к ней, открывая глаза. Её не было. Но было простое объяснение в соблюдении приличий. Она просто ушла в свой номер, когда я посмел уснуть. Я умылся. Постоял под душем. Оделся и спустился вниз. Тахир смотрел на меня, как на побитого пса.

– Что?

– Ты всё проспал, Боря. Алья уехала. Самолёт ждать не будет.

– Почему не разбудил? Ты девочек регистрировал?

– Да. Но, где они сейчас? Они не живут по месту прописок.

– Всё равно. Кто-то же живёт?.. Почему не разбудил?

– Она не оставила времени.

И потянулся к книге, так и оставшейся недочитанной и всё ещё лежащей на столе. Ремарк. «Три товарища».

Через месяц я закончил аудит. Я торопил время, как мог, впервые не получая удовольствия от работы, а ночами — буду прятать воспоминание о встрече с Алей под одеялом, и прижимать к себе, как делал бы с ней, будь она рядом. Я закончил все свои дела здесь. Закончил и улетел.

Такси остановилось у её дома. Я нашёл подъезд, долго ждал, когда кто-то выйдет, чтобы войти внутрь и вошёл. Почему-то не захотелось ехать в лифте, и я пошёл пешком. И тут же пожалел, и вызвал лифт на следующем этаже. Вышел и, не раздумывая, нажал на кнопку звонка. Щелкнули замки и меня поспросили самому толкнуть дверь. И я толкнул. Мужчина на инвалидной коляске сдавал назад, впуская меня в дом.

– Здравствуйте. Что вас привело сюда?

Я растерялся, совершенно не предполагая того, что увижу.

– Я привёз Але книгу. Тахир попросил передать. Она забыла её недочитанной, когда гостила в его доме с подругами. – И протянул её мужчине.

Он взял, задержавшись взглядом на обложке и распахнул, потянув за салфетку.

– Ведь то, что принимаешь слишком близко к сердцу, хочется удержать. А удержать ничего нельзя… – Он хмыкнул. – Она всегда дочитывает до этого места. Иногда просто читает эту страницу несколько раз подряд. Иногда открывает книгу наугад и читает, опять же, до этой фразы. Я уверен, что она и никогда не дочитала её до конца. Пойдём выпьем чаю. Или не чаю. Есть выбор. Не спешишь?

– Нет. Не спешу. Как это «не читала до конца»? Так можно?

– Ей можно. А мире, где не живут Алисы, все финалы заканчиваются словом «конец». Она говорит так. А здесь Алисы не живут.

– А где живут Алисы?

– В Зазеркалье. А Аля сейчас в лагере беженцев и там много беременных женщин, а…

– Аля, любит принимать роды, – закончили мы в унисон.