Мгла ворочалась и дышала, как живая. Жадно облизывала меня, упругими лапами стискивала тело. Голый, беззащитный, задыхающийся, лежал я на скользком дне и сквозь прозрачные веки пытался узреть своих мучителей.
В пепельной темноте видел я трех цариц. Первая – властная, беспощадная, предрекла скорую кончину от шара свинцового, велела снять с меня главу и пожурила за меня мою монаду; и вторая меня не жаловала, лохматая, коварная, тамбовского волка дщерь, скреблась за туманной преградой, длинным сучковатым пальцем писала на окне вензель А да П, распущенными косами скрывая улыбку зубастую; третья упекла меня в эту темницу, обещала два аршина, пять с половиной вершков и покровительство, хотя была слабее других цариц… но променять ее на четвертую не желаю; от добра добра не ищут.
Сквозь страх протиснулось озарение, как милость и как предостережение. Словно шепот из бездны, заглушающий скрип ветвистых когтей по стеклу: «Блажен лишь тот, кто поутру имеет с…»
– Что имеет? – обреченно вопросил я. – Что мы имеем поутру? Солнце?!
Но тьма молчала. Тогда отчаянно рванулся из последних сил, крикнул и зажмурился. В лицо плеснуло ярким светом, и кто-то громко сказал:
– Мальчик!
Ух ты ж, автор, ай да с… молодец! Я-то думал про паучонка речь. И когда дщерь тамбовская явилась, подумал, ну вот опять, обломили. Рассказ заставляет перечитывать себя и получать дополнительное удовольствие от разгадывания многослойности.
Какого ещё паучонка ? Ананси?
Всë больше и больше очучаю себя не в шортах, а в палате нумер шесть.
Паучонка, который сидел на стуле, а три паучихи под окном пугали его вечерами тамбовским волком.
«Не въем» — как говаривал один известный мне монашек.
Очередное перерождение Бориса Годунова. Или кого-то ещё. Придëт Барон, расскажет.
Ну какой Годунов? Придёт Барон и будет насмехаться над Вами. Можно даже без вензелей догадаться.
Дать повод Барону понасмехаться — разве не в этом смысл пребывания в Литбеседке?
Ну, а где АП, там и БГ.