Рик сладко потянулся в объятьях жены. Тепло, дыхание, покой. Что ещё надо истомившемуся сознанию? Вершина блаженства. И вдруг мир померк.
Лишь всполох чужого инстинкта, затопивший его разум, безжалостно вырвал и швырнул его в неутолимый голод. Он рванулся, высвобождаясь из белого кокона. Восьмиглазый и ядовитый, он устремился к шевелящейся горе плоти. Его братья и сестры уже пожирали самку паука, которая дала им жизнь, и Рик стремился к ним присоединиться. Где-то глубоко внутри он вопил от ужаса, но голод был сильнее, и суставчатые ноги легко несли его на кошмарный пир.
Щелкнули мощные хелицеры. Более крупный родственник рванул его хитин. Боль пронзила его яркой вспышкой — последним «я», канувшим в беззвездную тьму. Он стал давлением, горением, слепым термоядерным синтезом, звездой: чистой и безликой на миллиарды лет, прежде чем вспыхнуть сверхновой. Мгновение пустоты — и Рик уже корчился от боли на кресте, моля Отца о прощении рода людского.
Вот это вот — про паучонка, что ли?
Лавры Салмана Рушди не дают кому-то покоя. Но в ином, более безопасном, на первый взгляд, направлении.