Конкурсы

Я умерла сегодня ночью. В одной из тысячи подворотен. В ваших окнах еще горел свет, когда мое тело содрогалось от страшной дрожи, похожей на судороги, но меня еще можно было спасти. Всего лишь открыть теплый подъезд, дать миску каши, позвать домой. Я бы не стала мешать, тихо легла возле двери на коврике, как когда-то с матерью. Я вспомнила мать и нас десять щенят и её теплый живот, а потом одиночество […]

Клюев был в лирическом настроении: Маша, нежная кареглазая Маша, ответила «да». Счастливый мир лучился и пел вокруг: солнце улыбалось своему отражению в бессчетных лужах, перетерпевшие зиму воробьи восторженно орали «аллилуйя!». У двери клиники в ладонь прохладным кожаным носом ткнулась собачья морда. Клюев присел на корточки, ласково потрепал псину за лохматое ухо: — Ух ты, какие у нас глазки! Как там у поэта: «покатились глаза собачьи золотыми звездами в снег». А

Ты когда-нибудь видел собачку телесного цвета? Да-да, именно Ты, читатель! Видел или нет? Не видел? А жаль… Собачку звали Эмили – то есть «Э-ми-ли» – почти как «Ло-ли-та». Это имя ей дала одна дама – преподавательница красот французского языка. – Ну зачем? «Эмили» — это же Эмилия! Италия! Болонья и Пьяченца! – кричала дочь дамы. – Как хочу, так и называю! Найди себе суку – назовёшь по-своему! А лучше, найди

Включаются лампы, невыносимо яркий свет проникает даже сквозь закрытые веки, и она просыпается. Твари втыкают в неё иглы, выполняя свой ежедневный ритуал. Её жгут огнём, топят в воде, бьют током. Тварям нравится причинять боль. Но боль тела – это не самое худшее. Самое худшее – там, за стеклом. Её дети… Дети, которых она выносила только затем, чтобы отдать на растерзание. Каждый день она видит, как погибают её малыши. Она роняет

Старик почесал пса за ухом: – Спишь, Дик? Тот слабо вильнул хвостом раз-другой. Вздохнув, старик тяжело поднялся с кресла: «Пора! Интересно, собака признает меня в новом теле?» Последний человек, рождённый естественным образом. Последний, в ком процедуры ювенилизации не изменили биологической основы. Последний на Земле, кто ещё держит собаку. Он до сих пор сомневался – не лучше ли было наложить на себя руки, настолько противным Природе, неестественным казался процесс «расчеловечивания-трансгуманизма», слияния

В углу кладовки лежит старый Пес. Уголки губ печально опущены, облезшие уши висят тряпочками. Большую часть времени он проводит в полусне, который изредка озаряется воспоминаниями: «Его, молодого, рыжего дарят ребенку. Мальчик визжит от счастья и целует щенка в черный нос. Они всегда вместе: за столом, в парке, во дворе. Мальчик не может заснуть, пока не прижмется к теплому уютному боку приятеля». Пес грезит дальше: «Из-за угла выскакивает злобный соседский ротвейлер.

У меня была пушистая белая шерстка. Но шерстка бывает и рыжей, и черной с белыми носочками. И глаза были зелёные. А бывают голубые. Или жёлтые. Ведь жёлтые тоже красиво, верно? Посмотри в наши глаза. Сколько в них глубины и жизни. Вы часто видите таких, как я, у себя во дворе. Я выросла на улице. А кто-то выпал из окна. Или потерялся, когда гулял сам по себе. Я была ласковой и

Он энергичный, пылкий, азартный. Мужественный и красивый. Добродушный и чуткий. Редкая порода! Неусидчив, часто мечется по комнате; покой – не для него. Подходит ко мне, садится рядом, тяжело вздыхает, задумчиво смотрит. В его глазах доверие, отвага и …порядочность. И какая-то детская растерянность. Он похож на печального человека, потерявшего нечто дорогое. Я молчу, я все понимаю. Ему хочется выть, но он сдерживается. Как ему помочь? Может, вместе повыть на луну? Мы

Однажды, в свой редкий выходной, на берегу Красного моря рыбачил пожилой террорист. Лишь после взрыва тринадцатой тротиловой шашки на волне блеснула оглушённая рыбёшка. «Не удалась рыбалка», – расстроился злодей. Вскинул на плечо базуку – решил добить малька. Вдруг златопёрка оклемалась. – Пощади меня старик, всё что хочешь для тебя исполню, – произнесла Золотая рыбка, а про себя выругалась: Мля, как они на этом фарси лопочут, язык можно сломать. Террорист обрадовался:

Оля была жутко страшной. В садике её дразнили Бабой-ягой, в школе – страшилой. Девочка очень огорчалась и из-за этого плохо училась. Вдобавок ко всему у Оли были совершенно кривые ноги. После школы девушка пошла работать дворником. Родители умерли, а жадные родственники отобрали квартиру. Олю пустили жить в подвал. По вечерам, съев кусок хлеба с водой, Оля подсчитывала, сколько ещё ей копить на пластические операции. Выходило около семисот лет. Девушка рыдала