Рассказ №5 В кого первого вцепиться

Я привык к отвращению, с которым на меня смотрят. Лишние руки и ноги – очень удобны, снижают нагрузку на позвоночник. Раньше не мог спать на потолке, а теперь умею.
Когда-то пытался говорить с посетителями, но потом мне объяснили: стекло звуконепроницаемое, и, типа, умное, мутнеет, когда я открываю рот, чтобы не могли прочитать по губам. Действительно, зачем им знать, как я дошёл до жизни такой? И всё равно бормочу, на всякий случай:
— Не страшно, если на боках появляются прыщики, а на них вырастают ногти, а следом, буквально, утром, пальцы из боков эти же бока щекочут. Такой уж рефлекс, они неразумные. Куда веселее лишние пятки, растущие из задницы, на них очень удобно сидеть.
Иногда за стеклом – серьезные существа, и мне разрешают показаться во всей красе. Излюбленный фокус – «эволюция». Череп лопается как арбуз, обнажается мозг, тут же формируется две новые головы, из ушей вырастают глаза. Что происходит ниже пояса – пожалуй, рассказывать не стоит, но на лице одной, утянутой в строгий костюм, половозрелой самки я заметил неподдельный восторг. Это вам не анимэшные извращения, а что-то покруче.
В конце фокуса я плюю десятикамерным сердцем в стекло так, чтобы кровь прыснула во все стороны, и смакую момент: высокопоставленные особи невольно потирают левую сторону груди. Финальный твист: сердце, шевеля оборванными сосудами, хлюпая, заползает обратно в бесформенное туловище. В какой-то момент я почти что похож на них, существ за стеклом, очертаниями, но тут же распадаюсь на кляксы и безумно хохочу. Если бы не звукоизоляция, у посетителей лопнули бы перепонки.
Когда за стеклом никого нет и вольер погружается в темноту, я расщепляюсь на плесень и слизь. Липну к потолку и стекаю по стенам, а в углах копошусь ворсистыми наростами. Знаю, что все выходы и входы закрыты, и какую бы я форму ни принял – не сбежать. Вокруг – одноатомный материал, специально разработанный, дабы не выпустить меня на волю. Даже я-вирус – слишком большой, чтобы просочиться. И всё же, вентиляция – слабое место. При нынешних темпах я смогу выбраться через два триллиона лет. Но мне ведь некуда торопиться, верно?
— Вам ведь некуда торопиться, — так говорит самое серьезное существо за стеклом. Обычное, пониже остальных, старое и больное, лысина в веснушках. Я бы переварил его за считанные секунды. Примитивная биология, простенькая нервная система. – Николай Петрович, вы здесь? Вы ведь здесь, я вижу по глазам.
Давно ко мне так не обращались. Интересно, про какие он из множества моих глаз? Может быть, Николай Петрович в недоросшей пятке, а может – в плесени, точащей кислотой шов на вентиляционной решетке. Всё может быть. Мне интересно другое. Ради этого важного существа стекло не такое уж умное. Он внимательно всматривается в меня искусственными, очень дорогими, хрусталиками, видит каждую деталь, техника ему не мешает.
Кожа моя играет пигментом. Глаза затевают сложный танец. Серьезное существо подумает, что я – всего лишь свихнувшийся кусок плоти. Подумает так сейчас, через час, через какое-то время заснёт, и что ему приснится – это забота моих третьих и четвёртых пар рук и ног, они правильно сработали, закрутились в нужные дули и фиги, и ни одна грёбаная нейросеть из тех, которые за мной наблюдают без устали, не поняли в чём дело.
После визита самого важного существа я мирно ожидал, неважно сколько времени. Уж точно меньше двух триллионов лет. Моноатомная стена однажды разъехалась, и сотня моих глаз разбежалась, не знал, в кого первого вцепиться.