Рассказ №17 Образ и подобие

– Отче Алипий, там вас спрашивают!
Иконописец взглянул на запыхавшегося послушника. Покосился на ученика, вздохнул со смирением:
– Иду.
Перекрестился, вышел. Василия взяло любопытство, но юноша сдержался, не посмотрел вослед учителю. Дело прежде всего! Смирения не хватало, опять же – гордыня… Про себя помолился святому покровителю, стало легче. Перебрал в памяти порядок работы над иконой, знаемый с отрочества, как урок:
«Во-первых, найти подходящую доску липовую, прямослойную, без сучков. Выбрать глубину-«ковчег» на лицевой стороне, и пазы для реек – на обороте. Во-вторых, смазать «ковчег» клеем осетровым, наклеить паволоку холщовую. И, далее, левкасить…»
Василий вспоминал, как покрыл основание будущей иконы меловой кашицей, как потом полировал до мраморного блеска сухим хвощом, самолично собранным прошлым летом. Тянуло взяться за кисть, и ученик тряхнул головой, запрещая себе работу без присмотра учителя.
«В-третьих, следует тонкой кистью знаменить фигуры и лики…»
Горло перехватило волнение, словно в детстве, когда Василий впервые увидел, как под рукой мастера появляются контуры изображения. Вот уж воистину – явленное чудо!
Чтобы успокоить биение сердца, он глубоко вдохнул запахи кельи иконописца. Чеснок, коим клеят на левкас тончайший золотой лист. Тонкий, едва уловимый «земляной» аромат тёртых красок. Духовитая олифа – конопляная ли, маковая… тут повеяло янтарём: в кипящую олифу добавлен растопленный камень.
Но любопытство гложет!
«Что ж там такое случилось?! Всем известно – мастер только на молитвы отвлекается от работы, а сейчас…»
Наскучив ожиданием, Василий взялся прокладывать фон золотистой охрой. Давнишний этап ученичества – испортить поверхность будущей иконы он больше не боялся. Хотелось, конечно, самому попробовать разделать одежды святых пробелами, тоном, белилами. «Пока нельзя. Рано! Тем более, писать лики…» О том, чтобы самому знаменить, искусно располагая тела и здания так, будто их видно с разных сторон, Василий даже не помышлял.
Чуть скрипнула дверь; заглянул давешний послушник:
– Василий! Творёные краски неси учителю, какие есть под рукой готовые. Поспешай!
Донельзя удивлённый, ученик устремился к монастырскому собору, на ходу пытаясь понять, о чём толкует послушник. А тот заливался:
– Это, знаешь ли, сызнова купец Гюрята пришёл. Коий прокажённый, ага! Намедни его отчитывали, святой водой обливали, но токмо хуже стало. Гноем исходит, жалуется, мол, по грехам страдает, несть спасенья! Теперь приволокся – и сразу к Алипию. Просит, чтоб тот его язвы, значит, закрасил. А?!
Горшочки с краской оттягивали руки, и потому Василий в изумлении не почесал затылок. Но рот, видимо, открылся – послушник глянул, засмеялся:
– Вот и все этак-то обалдели!
…что произошло в соборе Василий запомнил плохо. Уж очень его напугало страшное лицо больного! Да и времени на всё ушло совсем чуть. Запах ладана, молитвенный хор братии, шепоток зевак, во множестве набившихся на невиданное зрелище – их не было для больного, для иконописца и для его ученика. Краски! Кисти! Рука и глаза…
Весьма скоро ужасная харя изменилась на благообразный лик. Дрожа, исцелённый пал на колени, заголосил покаянно-счастливо. Его подхватили под руки, увели.
***
Только через месяц Василий осмелился расспросить учителя о чуде. Тот улыбнулся:
– Сам ведаешь, как иконописцы поновляют обветшавшие образа. Так нужно ли удивляться тому, что обновился лик человека, смывшего грех раскаянием? Ему воздалось по вере его… Аз, сирый, лишь подражал евангельскому исцелению слепого, и только.