Всё, я больше не мог притворяться, что у меня всё окей. Ни хрена не окей! Пять лет нервного напряжения, ожидания мировой катастрофы. Новости рвали душу на лоскуты: взрывы, пожары, катастрофы, теракты, кровь и смерть. Каждый день в сводках – детские трупики. Хорошо, что жениться не успел. Только безответственный кретин отважится заводить детей в такое время!
Я перестал включать телевизор, где на одних каналах аналитики, упоённые собственной компетентностью, наперебой предсказывали Третью мировую, а на других – бездумно кривлялись и ржали комики-гомики. Забил на разгоняющие панику социальные сети. Перестал общаться с друзьями: все они, поуехавшие и пооставшиеся, раскололись на «своих» и «чужих», но одинаково впадали в истерику от малейшего признака инакомыслия. Я сломался!
В конце концов бросил всё и уехал туда, где не летают дроны. В заповедник за Уралом. Устроился лесником. Можно было жить в посёлке, но я выбрал самую дальнюю лесную сторожку. Говорят, здесь водятся медведи. Но они не страшнее ядерной катастрофы.
***
Я снял ржавый висячий замок и, нырнув под низкую притолоку, вошёл в избу. И сразу понял: здесь остановилось время. Всё, как в прошлом, позапрошлом или поза-позапрошлом веке: кривоватое оконце, огромная печь с черным зевом, полка с горшками за выцветшей ситцевой занавеской, деревянная лежанка в углу. Трудно было представить, что где-то в мире существует искусственный интеллект, роботы соревнуются в беге, а деньги можно добывать из электричества.
Я натаскал воды из родника. Кое-как затопил печь – благо последний хозяин позаботился о дровах. Стало уютно и безопасно. Как в детской игре: «чурики, я в домике».
Устав, прилёг на скрипучую лежанку и заслушался. Трещали угли в печи. Изба, согревшись, стала покрёхтывать, как больная старуха. В стекло, нудно зудя, билась жирная осенняя муха. Придавить или выпустить? Я вдруг почувствовал себя хозяином её судьбы. Но вставать было лень. Пусть пока бьётся. Как все мы.
Под вечные умиротворяющие звуки я задремал. Проснулся, когда за окнами уже сгустился мрак. Подождал, пока глаза привыкли к темноте, встал и подошёл к окну. Вспомнил про муху. Та уже отчаялась, перестала биться и тупо сидела в углу рамы.
— Завтра выпущу, — пообещал я ей. – Куда ты полетишь, когда кругом один мрак? Пропадёшь.
Я читал где-то, что мушиная самка за лето откладывает до двух тысяч яиц. А выживают единицы. Потому что мир с его птицами, пауками, людьми и лягухами ополчился на мух. И здесь тоже война, смерть и трупы. Бедная обречённая малявка!
Вдруг за стеклом, на фоне слепой черноты мелькнуло что-то белёсое. Стало жутко. Горло сжал рвотный спазм. Я зажмурился и отшатнулся. Половица под ногой визгливо скрипнула.
Муха внезапно ожила, зажужжала и снова начала биться в стекло. Я заставил себя разлепить веки. Тот, белый, тоже в упор уставился на меня. Я нагнул голову и пальцем придавил очки к переносице, чтобы чётче видеть. Он сделал то же самое, только левой рукой. И тогда я узнал его!
Из-за стекла на меня смотрел мой страх. Который неотступно следовал за мной.
