Конкурсы

Утреннее солнышко сладко зевнуло, с наслаждением потянулось и, раздвинув лучами пышные облачные занавески, окинуло рассеянным взглядом грешную землю. Все растения дружно потянулись ему навстречу. Вся живность, летающая, бегающая, ползающая и плавающая, проснулась и занялась повседневными делами. И только люди (конечно кроме тех, которые спозаранку отчалили на работу) продолжали безмятежно дрыхнуть. Хотя нет, некоторые пенсионеры ни свет ни заря выползли на свои грядки. И чего им не спится? *** — Гули-гули-гули-гули… […]

Как он не крепился, на этот раз удержаться от облегчающих душу нецензурных слов не удалось – как он теперь понимал этих русских! А ведь они при нём, там, на Лунной Станции, во всяком случае, не попадали ещё в такие вот… обстоятельства. И места! И не сталкивались с такой… Таким… Как назвать-то?! Всё же вероятней – животным. Потому что будь на месте твари кто-то разумный – уж догадался бы, как выбраться!

Сергей открыл глаза. Над головой ржавый пошкрябанный потолок. Перевернулся на бок — такие же ржавые стены. Сегодня ему придется созерцать эту картину весь день, ведь он получил бан на сутки. Цифры часов под треснувшим экраном, встроенных в стену напротив нар, показывали восемь утра. Через полчаса откроется окошко, в нише будет стоять тарелка с баландой. Баланда, всегда одинаковая, хоть и приемлемая на вкус, вызывала у Сергея смешанное чувство голода и насилия

Рудольф сидел в герметичной камере, в которую по времени добавлялся воздух. Да уж, космические тюрьмы совсем не такие, как на его родной планете Меге. Футуристичные, продуманные до мелочей и жестокие. Тюрьма представляла из себя купол, регулируемый центром управления. Он располагался аккурат посередине здания и неустанно следил за всем происходящим. Заключённые же находились в камерах, представляющих из себя кристаллы, которые при определённых манипуляциях становились желеобразными. Так происходило, когда камеру обслуживали или

«Я не встречал в природе жалости к себе, Любая птаха, коль с ветки упадет, закоченев от стужи, Не испытает жалости к себе.» Д. Г. Лоуренс Со средней школой у меня связано мало воспоминаний. Думаю, там не происходило ничего такого, чтобы стоило откладывать в копилку памяти. Училась я весьма средне, без особого удовольствия, с учителями не ссорилась, но и никаких теплых чувств к ним не испытывала. Близких подруг не заводила, но

— Будешь моей Снегурочкой?  — О, хвала ретроградному Меркурию, принесшему к моим берегам Костика свет Ивановича! Ни здрасьте тебе, ни как дела… Чего тебе надобно, старче? В ролевые игры поиграть?  — Вообще-то, Георгиевича. Привет! Тебе бы всё прикалываться, а я с серьёзными намерениями.   — Ого! А чего не коленоприклонённый?  — Дались тебе эти формальности! Слушай. В хосписе хотят поздравить пациентов с Новым годом. Ищут волонтёров. Ну, я и подумал —

Прутья, за которыми жил Джерри, с первого дня забавляли Лизу. Они были не похожи на тоненькие проволочки  клетки, в которой баба Аня держала попугайчиков. И на львиный вольер из зоопарка тюрьма не походила. Но Джерри сам сознавался,  что она держит его покрепче, чем все клетки мира, вместе взятые. Лиза оборачивается, чтобы снова посмотреть на новоприобретённого приятеля. Пока глядела в другую сторону, картинка распалась, раскрошив и образ Джерри, и клетку вокруг

Северная весна, скромная и нерешительная, как застенчивая девочка, долго и неохотно снимающая с себя зимний, успевший уже стать привычным наряд. Но прочь застенчивость, природа берёт своё и оживает, оттаивает, возрождается. В душе происходит что-то непонятное, ни с того ни с сего она ждёт чего-то необыкновенного и небывалого. Почему-то хочется петь и улыбаться безо всякой на то причины. Ежегодная мистерия и чудо. Чудо привычное, а потому незаметное, но незаметное оно лишь