Дотронуться рукой до радуги…

Дотронуться рукой до радуги…

Небольшая серо-зеленая  ящерка,  легко обогнула тронутый ржавчиной кованый прут решетки,  вмурованной  в кладку  оконного откоса  и, промелькнув на истертом ракушечнике подоконника, застыла на ярко-белом, влажном,  мельчайшем речном песке, тонким слоем рассыпанном на серебряном блюде.
Песок этот, применяемый для посыпания свежих чернил на рукописных свитках,  по мере высыхания пересыпался в специальные  оловянные песочницы, которые молодые дьяки и переписчики носили по обычаю на поясах,  рядом с чернильницами, выточенными из полупрозрачного, молочно-волнистого алебастра.
Молодой послушник, неполных двенадцати лет, ярко-рыжий, с круглым, глуповатым лицом, густо  припорошенным  крупными веснушками,  длинным  гусиным  пером  потянулся пощекотать ящерицу и тут же звонкая, увесистая затрещина, отпущенная ему  стоящим рядом с ним древним, но еще довольно крепким монахом –  наставником, отцом Иоанном, отбросила  мальчика от аналоя.
– Вот же глупый и ленивый отрок!
А ну-ка быстро повтори, что я тебе только что сказал.
Пацаненок  страдальчески наморщил узкий лобик, почти полностью скрытый стриженными под горшок,  цвета начищенной меди волосами и, потупившись,  уставился  в рассохшиеся, украшенные многочисленными чернильными кляксами и пятнами свечного воска, половые доски кельи.
– Прости отец Иоанн,- шепнул он, не поднимая взгляда.
– Прости, я отвлекся…
– Сам вижу, что отвлекся…
Уже более миролюбиво буркнул старик и, приподняв сухими, темными, словно пергамент пальцами подбородок послушника, глядя в упор в его зеленоватые, круглые  глаза,   проговорил медленно и веско.
– Заглавные буквы всегда выписывай четко, без наклона и тонким пером.
Дабы опосля в них  можно было легко накладывать жидкую киноварь, лазурь или  охру и краски оные не смешиваясь, играли бы сами по себе, звонко и чисто.
Номера стихов,  напротив,  пиши только черной сажей и толстым  пером, тут украшения не к чему…
А сам текст Святого писания, выполнять лучше смесью сажи, чернильного ореха и разведенной водки, такие чернила ложатся плотно, четко и долго не выцветают.
Уяснил Федя?
Тот кивнул головой, но, скосив глаза, продолжал незаметно наблюдать за разомлевшей в песке ящерицей.
– Хорошо отрок, верю и наказывать сегодня, пожалуй, не буду. Перепиши дважды от Луки  и на сегодня все. До вечерней службы ты свободен.
Монах перекрестился,  подал послушнику руку для поцелуя и,  пригнувшись, вышел через низкий  для его долговязой  фигуры,  дверной проем.
-…  До вечерней службы ты свободен…
Негромко передразнил ушедшего наставника расстроенный мальчик и уже откровенно уставился на незваную гостью.
– Тут, дай Бог к следующей обедне уложиться…Шутка  ли – дважды от Луки!?
Перо писаря, все ближе и ближе пододвигалось к драконьей голове ящерицы, но та, не дожидаясь прикосновения, юркнула вниз по оштукатуренной стене и скрылась в щели пола.
– Ну вот  и она убежала…
Обиженно протянул Федя, а руки его уже привычно раскладывали и разглаживали  тончайший лист рисовой, китайской бумаги, сквозь  который хорошо были видны тонкие, черные полосы, начертанные прямо на наклонной  поверхности небольшого стола, аналоя.
-Перепиши дважды…. Перепиши дважды …
Ишь, взял манеру, чуть что, сразу же подзатыльник, или того хуже, на горох…
Всю ночь потом, после этого гороха  колени огнем горят.
Вот возьму, да и расскажу все иеромонаху Владимиру.
Пусть он на него епитимию наложит, за то, что тот послушника обижает.
Что я ему, варнак, какой?
Да всем известно, что пока человек постриг не прошел, его и трогать – то наказуемо.  А тут чуть что…
За окном потемнело.
Зашумели вековые сосны, вплотную примыкающие к монастырским стенам, светло-серым, в больших проплешинах осыпавшейся штукатурки .
Мальчик перекрестился и зажег несколько темно-коричневых,  тонких, восковых  свечей.
В келье сразу же стало   светлее  и послушник заметно повеселел.
– Ну и ничего страшного, если и не успею к вечерней молитве.
Все равно никто, кроме меня сейчас в обители и не сможет так красиво тексты переписывать. Был дьякон Михаил, так говорят, совсем ослеп, ему уже и не доверяют подобную работу. А у самого отца Иоанна,  руки трясутся, – какие уж тут заглавные буквы, да еще, если  с узорами…
Мальчик аккуратно переписывал строчку за строчкой, не переставая разговаривать вслух сам с собой. Судя по всему, разговоры эти давно уже вошли у него  в привычку  и казалось,  он сам не замечал, что и о чем говорит…
– Говорят в Москве, давно уже создали такой пресс, в который только всунешь бумагу, а оттуда уже бац  и готовая страница, с вязью и вензелями….
Врут, должно быть….
Хотя с другой стороны, почему бы и нет? Вон, монеты чеканят, так может быть и здесь тоже самое?
Нужно только клеше  аккуратненько вырезать,  да чернил  не жалеть…А у нас, тут, на Поясе Каменном, до сих пор по рукописным служат…

Первые, крупные капли дождя упали на  бронзовый, почти черный от времени отлив под окном   и разбиваясь на сотни мельчайших брызг, веером осыпали подсыхающий песок.
Гроза с ее громовыми  раскатами и шипящими, мертвенно – синими молниями,  грохотала несколько в стороне, но ливень за окном разошелся не на шутку.
– Ишь, как Илья-пророк разбушевался!
Вновь разговорился мальчик, испуганно бросая взгляды на темно-серую массу воды, с ревом пролетающую мимо окна.
-И что ему там, на небесах неймется?
Вторую уж неделю поливает. Хотя отец Иоанн говорит, что это только здесь, для нас грешных,  время течет медленно, а там наверху, для Боженьки и тысяча лет за один день пролететь может.
Хотя здесь положим, он, наставник – то мой, пожалуй,  несколько  и подзагул.
Прости господи!
-Послушник испуганно оглянулся на дверь и трижды перекрестился.
-Ведь,  что такое день!?
Утренняя молитва, трапеза,  урок по писанию, да вечерня …
Вот он и пролетел, день – то. А тут тысяча лет….
Нет, совершенно точно приврал отец Иоанн – прости его, Господи, неразумного.
Перо в руках мальчика предательски скрипнуло и он тут же, без сожаленья вышвырнул его в окно, в непрекращающийся ливень.
Скрупулезно перебирая  из  заранее припасенных, кучкой лежащих на длинной скамье перьев, мальчишка выбрал новое и, склонив голову,  продолжил:
… «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день; ибо Плоть Моя истинно есть пища … Да не усомнится никто в том, что это не простое вино и не простой хлеб, а подлинные Тело и Кровь Христовы»….
Послушник  обмакнул остро отточенное перо в чернильницу  и уже было принялся вновь за свое кропотливое и тяжкое ремесло, как неожиданно мощный раскат грома (словно возле самого уха сухую доску преломили), заставил мальчика непроизвольно втянуть голову в плечи и съежится.
– Ой,  что делается!?
Зачастил, торопливо крестясь, послушник, подбегая к окну.
Ливень выдохся, прекратился и странные, багрово-черные тучи спешно  поползли на восток, в  сторону от  села Каменки, куда-то в безымянное  урочище.
Туда, где как он  слышал от мальчишки алтарного, в прошлом году государевы рудознатцы, отыскали необычайно богатое месторождение самородного золота.
– Эх…
Не без зависти протянул мальчик,  лежа на прохладном и широком подоконнике  и жадно вдыхая  необычайно свежий после грозы воздух
– Эх, мне бы такой фарт подвернулся, с золотом – то, я бы, пожалуй, оставил обитель….
Какой резон перьями скрипеть, когда в карманах тысячи!?
Федя через плечо  осмотрел темную, с прокопченными углами келью, хотел, было перекреститься, но, передумав, вновь высунулся в окно.
А там!?
Чистое  солнце светило жарко и ярко, будто и не было этих двухнедельных затяжных дождей и этой грозы, страшной в своем первородном гневе. Каждая лапа расхристанных ливнем сосен, каждый кирпичик монастырской стены, каждый крест на золоченых церковных куполах, царапающих казалось самую синь небес, курились тонким и легким парком, неспешно уплывающим  голубую ввысь.
Но самое главное, что поразило мальчика, это конечно радуга.
Такой радуги он, пожалуй  и не видел никогда.
Яркие, сочные цвета ее поражали воображение.
Синий, красный, фиолетовый….Один конец ее терялся где-то позади монастыря, его и не видел послушник, а  вот другой, другой казалось, упал на большую поляну, среди соснового бора, туда, где громоздились черные, прокопченные гранитные глыбы древнего языческого капища.
-Вот бы дотронуться до этой радуги. Вот бы…
Но мысли его совершенно неожиданным образом тут же поменяли свое направление.
– А вдруг, вдруг это знак мне!?
Мальчик потрясенно соскочил с подоконника и,  упав на колени, истово перекрестился…
…- Вдруг это не просто радуга,  промысел  Божий  и мне отыскать самородное золото? А вдруг…
Федька вновь подскочил к окну, но радуга как приклеенная все еще указывала на заветную поляну.
…- Я быстро…Я, я  быстренько!
Прокричал мальчик куда-то в сторону окна и  сбросив  легкие лапти, как мог скоро натянул  на по-мальчишески грязные ноги, сапоги, обильно пропитанные медвежьим салом.
– Тут всего-то версты три, не более….
Через час уже обратно возвернусь.
Убеждая  самого себя, послушник выскочил из кельи, бегом спустился с крутой лестницы ведущей на мощеный брусчаткой монастырский двор и поспешил к воротам.
Привратник (огромный, черноволосый монах, поверх рясы опоясанный широким кожаным ремнем с длинным мечом на боку), что-то прокричал мальчику вслед, усмехаясь в путанную, без единого седого волоса бороду, но перечить ему не стал.
Послушник, хотя бы и парнишка, но  человек вольный, таким завсегда двери открыты.
А тот, неторопливо махнув рукой монаху (дескать, я скоро), уже бежал, скользя по мокрой траве в сторону чистого, пропахшего смолой и скипидаром соснового бора…
…Поляна, открывшаяся взору запыхавшегося мальчика, оказалась неожиданно большой, почти идеально круглой.  Большая, в два человеческих  роста  каменная баба с безглазым лицом и  обвислыми грудями,  возвышалась  на небольшом пригорке, аккурат по центру поляны.
Но радуги, радуги уже не было…
– Вот дурак  же, прости Господи!
Ругнулся послушник, запыхавшись и направляясь к капищу.
– Отправился за золотом, а лопаты, какой-никакой взять не удосужился…
Он подошел к грубо вытесанному  каменному изваянию, потрогал его влажную, тронутую лишайником поверхность и обиженно всхлипнув, присел рядом, прямо на траву.
…Через четверть часа, отдышавшийся послушник поспешил обратно в монастырь: гроза грозой, а  урок заданный ему отцом  Иоанном никто не отменял.

…Перед распахнутыми  и  отчего-то странно покосившимися тяжелыми,  воротами,  монаха-привратника  не оказалось, а посреди широкого монастырского двора,  кучка странно одетых людей окружила высокую женщину с непокрытой головой и черных стеклах на глазах.
Стекла  зеркально блестели,  а женщина, облизав ярко-красные губы, громко проговорила в  большую, помятую, металлическую трубу.
…- Дамы и господа.
Мы находимся на главной площади чудом уцелевшего архитектурного ансамбля мужского Святониколаевского  монастыря  в Верхотурье,  основанном еще в 1604 году,  монаршим  соизволеньем Бориса Федоровича Годунова.
В тысяча девятьсот двадцать девятом году,  монастырь был распущен, перешел в ведомость Уральского отделения НКВД, отдан под детскую колонию,  а монахи, послушники и художники иконописной мастерской, расположенной на его территории,  были по большей части арестованы и осуждены.
Сейчас ведутся переговоры о передаче всех монастырских построек в лоно православной церкви…

Сопровождаемый недоуменными взглядами,  мальчик направился к каменной лестнице, ведущей в келью переписчиков, но вход на нее преграждала  ярко-красная, металлическая  цепь, с прикрученной к ней табличкой, вырезанной в виде стрелы: «НАЧАЛО ОСМОТРА».

0

Автор публикации

не в сети 4 часа

vovka asd

675
Комментарии: 35Публикации: 118Регистрация: 03-03-2023
Подписаться
Уведомить о
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Шорты-36Шорты-36
Шорты-36
БоК-6БоК-6
БоК-6
логотип
Рекомендуем

Как заработать на сайте?

Рекомендуем

Частые вопросы

0
Напишите комментарийx
Прокрутить вверх