Три ночи аркитей Мойд строгал храм. Образ святыни нужно было преподнести всеарху к пятничному стоянию. Дан был целый месяц, но весь срок аркитей провёл в размышлениях, крепко смоченных кислым вином. Спохватился в понедельник, засел в мастерской с инструментами и горкой брусков, сжёг запас свечей, с четверга на пятницу завершил макет и заснул за верстаком.
Проснулся, схватился на волосы, выдрал половину. Всем хорош был храм. Семь углов, три башенки, солнечный купол, витражи. Лесенки внутри – ювелирной точности, низенькие, чтобы на коленях их проползти – в удовольствие. Но четыре этажа! Дёргая седые клоки, представлял аркитей: бьют его кнутом, обливают кипятком, сдирают кожу, в мясо втирают соль и щипцами вырывают жилы.
Скрипнула дверь в том момент, как в страшных видениях аркитею дробили суставы за немыслимую ересь.
— Старый ты хрыч, — проворчала мадама Мойд, — так и пойдёшь к всеарху на приём, немытый и вонючий? – Протопала к верстаку, схватила бедного аркитея за бороду, пыхнула чесночным духом, тут же смилостивилась. – Экая поделка! Не зря бочку выпил, дурной пьянчуга, сработал ведь!
— Конец, матушка! – Вскричал аркитей, повалился на колени, повис на бороде, зажатой в крепкой руке. – Святотатство!
Мадама Мойд, до того, как стать мадамой, была портовой шлюхой. В духовных вопросах разбиралась хуже, чем в засолке конских голов, но смекнула: четыре этажа в личном храме всеарха – не ересь, а что-то похуже. С портовых времён тонкость души, с ней и тревоги, растеряла. Мелькнула мысль свернуть муженьку шею, аркитейский образ сжечь, сказать шерифу, что так по утру и было: сверзился со стула похмельный, задел ногой печь, погубил затею, а десять золотых, выданных за чертёж, вернуть получится, не без мороки, но… другая мысль не дала покоя. За храм получило бы семейство Мойдов тысячу золотых.
Встряхнула мадама за бороду супруга.
— Чего не так? Соберись, грамотей!
Давился соплями аркитей: сказано в сто пятом стихе трёхсотой главы тысяча десятой книги, не может всеарх чётное число этажей добираться до солнечного купола. А доползти надо. И времени на исправления нет, это ж весь образ пересобрать, попробуй целый этаж достроить – три дня требуется.
— На коленях? – Уловила мадама суть. Задохнулся аркитей от новых ересей, которым в мастерской тесно стало. На чём же еще, как не на коленях, об этом прямо написано в семьсот десятом стихе… — И пусть себе ползёт, разгинаться ему не надо. – Взяла мадама нож, провела по образу, посередине последнего этажа. Было четыре – стало пять. Полюбовалась на деревянный образ. – Головой о потолок стукнется, может писание лишний раз вспомнит, мне девки с кухни такого порасказали…
Взвыл от богохульств аркитей, бороду высвободил, жену оттолкнул, съедаемый видениями жуткой казни, подправил лесенку и четвёртый этаж проложил досточкой. Под приглядом суровых мадамских глаз завернул образ в нарочито скромную тряпицу и отправился на приём к всеарху. Мадама на всякий случай вызвала стряпчего и составила бумагу о разводе, вчерашним днём.
Пока ждала непутёвого мужа, полбочки кислого выпила. Хлопнула калитка, тяжёлые шаги раздались. Не гвардейцы ли по её душу? Кровный закон велит истреблять род еретический.
В прихожую ввалился бледный аркитей, оглядел с грустью убранство, богатое по городским меркам. Рубанул ладонью над макушкой:
— Велел всеарх по домам своим на коленях ползать, а чтоб неповадно было, указом урезал все этажи наполовину.
Мадама в сердцах возопила к небесам:
— Так и знала, что не доведешь до добра! В порту оставаться нужно было, там потолков нет!
Саспенс с эпикризом налицо. Полторы бочки кислого выхлестали. А смысл? Всеарх всё равно недоволен. Вот и всегда так!
В порту, конечно, можно. Только не в Одесском. Там стрёмно.