Тяжело дыша, Зоя Петровна вошла в подъезд. Минуя белый лифт, решительно направилась к черному. Руки были заняты тяжелыми пакетами с продуктами, и она попыталась нажать клавишу лбом. Словно поклонилась. Двери лифта мягко разъехались, и прозвучал насмешливый фальцет:
– Здорово, старая! Ниже кланяйся, спина не треснет.
– Не такая уж и старая, – пробормотала Зоя Петровна. – Привет, Копыч.
Она прислонилась к панели с изображением стилизованного костра, поморщилась.
– Левый говнодав натирает, – определил Копыч, нажимая кнопку 20.
– Словечки у тебя… – возмутилась Зоя.
– А кто вчера наступил на собачью какашку? – еще больше возмутился Копыч. – Весь лифт провоняла мне. Ладно, снимай!
– Что снимать? – испугалась Зоя.
– Ну, не рейтузы же, – хохотнул лифтер. – Обувь скидывай. Кошелки свои клади на пол. У меня тут стерильно.
Он деловито повертел в лапах старенькую туфельку, потом плюнул в нее.
– Надевай.
Преодолевая брезгливость, Зоя надела. Ноге было мягко и комфортно, по стопе и щиколотке разливалось теплое нежное покалывание.
Копыч, похожий на актера Дэнни Трехо, почесал щеку с татушкой инь-янь.
– И чего на белом не катаешься?
Зоя поколебалась.
– Там Сояль все время говорит: «Покайтесь, смиритесь… обретите себя…» Куда мне себя обретать, поздно уже.
– Дура ты.
– Дура, – уныло согласилась Зоя.
Копыч развел руками, мол, не ты одна.
– Как сегодня Степаныч?
Зоя Петровна погрустнела.
– С утра кряхтит. Почти не ел давеча. Плохо спал. Стонал во сне.
– Брата видел, – деловито сообщил Копыч. – У того тоже закупорка сосудов была.
– Не к добру сон.
– Ага.
– Мм…
– Да не мычи ты.
– Что делать, что делать-то?
– Помрет скоро, – буркнул Копыч.
– Ай! Ка-ак?!
– Через шесть лет. Диабетическая кома. Инсульт. Может, через девять. Лотерея.
– Господи.
– За языком следи!
– Прости, Копыч!
Лифт, как медуза среди водорослей, мягко плыл сквозь этажи вверх.
– Разница между добром и злом очевидно существует. – Копыч хмыкнул, хотел пояснить мысль, но передумал. – Даже Конфуций заблуждался.
Зоя ничего не поняла, но поспешно согласилась.
– А ты окна закрывай, – переключился Копыч. – И чернику ему давай с имбирем.
– Врач статины прописала. Только они дорогие. Пенсия через три дня. Сегодня вон взяла картошку, яблоки, кефир. И курицу.
Лифтер нахмурился.
– Говнодав свой на ночь сунь ему под кровать, – нехотя посоветовал он.
Зоя понимающе закивала.
– И вот… – он покопался в кармане, вынул мятую купюру. – На вот…
Она испуганно отшатнулась.
– Да бери, чего там. Это между нами.
– Ничего подписывать не буду!
– Ой, дура. Я ведь не за этим. Тоже на пенсии.
– Ага, на пенсии, – сощурилась Зоя. – А куда пропала Тоська Матвеева из сто семнадцатой?
– Так она получила мильон на новую попу. И сиськи. Тебе нужны новые сиськи?
– Куда мне, – безрадостно пробормотала Зоя. – Годы не те.
– Да ладно тебе, – Копыч потрепал ее по плечу и подмигнул. – Ты еще вполне себе бабенка.
У Зои на миг остановилось сердце. Мурашки по спине пробежали.
– Изыди! – Она нашла в себе силы улыбнуться.
Копыч внимательно глянул, кивнул.
– Правильно, девочка. Держись, не сдавайся.
– Ни за что! – еще улыбка. И закусила губу. Спросить бы про Вадика. Мужику под сорок, но для нее все Вадичка. Хотя вчера уже спрашивала. И позавчера.
Копыч раздраженно цыкнул.
– Нормально с ним все. Вернется в октябре.
– Спасибо, Копыч!
– Не говори так. Скажи: «Не каюсь».
– Спа… Не каю… сибо.
Неловко благодарно махнула сумкой, чуть не врезав лифтеру по корпусу.
Двадцатый. Двери с мягким шипением открылись. Закрылись.
Зоя Петровна низко поклонилась исчезающему лифту. Потом вздохнула, перехватила крепче сумки и начала спускаться к себе на второй этаж.
Ну, рассказ, конечно, забавный, местами цепляет. Понравилось, как автор рисует Зою Петровну — видно, что женщина на грани, тащит быт, а внутри, наверное, уже всё выгорело, но держится. И этот контраст с Копычем — типа грубиян, плевал в обувь, но при этом как-то по-своему заботится, деньги подсовывает, советы раздаёт. Это круто, что автор смог показать, как даже в грубости может прятаться человечность.
Но вот с Копычем реально какая-то загадка. Кто он вообще? Лифтер, да, но его пророчества про Степаныча, эта странная манера говорить, чёрный лифт… Хочется понять, это просто эксцентричный мужик или в нём есть какой-то глубинный смысл? Может, он символ судьбы, смерти, какой-то мистической силы? Или просто автор решил поиграть в абсурд?
Имя «Копыч» вообще ни к селу ни к городу. Первая мысль: «Ой, Копатыч из „Смешариков“?» Но причём тут он? Непонятно.
Ещё напрягает, что весь рассказ — сплошной диалог. Поначалу прикольно, типа живое общение, но к концу уже кажется, что это просто трёп старух на лавочке. Нет никакого действия, всё через разговоры. Хотелось бы чуть больше событий, чтобы разбавить эти бесконечные «привет-пока», «что делать-не знаю».
В общем, идея классная — показать одиночество и хрупкость старости через абсурдные, но живые детали. Но с Копычем автор, кажется, перемудрил: либо специально оставил загадку, либо сам не до конца понял, что с этим персонажем делать. В итоге остаётся ощущение недосказанности. Может, стоило либо раскрыть его роль чётче, либо убрать часть мистики, чтобы не запутывать читателя.
Замысел — белый и чёрный лифты, понравился. Тема закрыта. Мистический Копыч знает будущее, исцеляет плевком, не позволяет поминать Господа и требует вместо благодарности произносить «не каюсь».
Рассказ читается легко, в нём есть живые реплики, и юмористический настрой. Однако при внимательном чтении в конструкции обнаруживаются трещинки.
Копыч не воспринимается как нечистая сила. Он скорее добродушный человек, который когда-то служил бесом и теперь вышел на пенсию.
По идее, нечистая сила может помогать человеку — из расчёта, привязанности, по собственному кодексу или в обмен на что-либо. Но в рассказе у Копычу ни мотива, ни цены, ни внутреннего конфликта. Он лечит, утешает и даёт деньги просто потому, что хороший. То-есть он не опасное существо, способное на сострадание, а социальный работник.
Однако осталось неясным: почему Копыч завязал? Был ли он прежде настоящим вурдалаком? Без ответов образ становится подслащённым.
Вроде есть намек на то, что Копыч чем-то рискует: «это между нами». Но нет ясности. Можно ли на него донести? И если да, то кому? Если донесут, то что ему будет?
Единственно, что укрепляет во мнении, что Копыч – предствавитель нечистой силы – это последняя фраза. Копыч намеренно отправил лифт на двадцатый, чтобы продлить разговор. Скорее всего отставной нечистой силе просто скучно: и он использует прошлое служебное положение, чтобы отправить пожилую женщину с тяжёлыми пакетами на восемнадцать этажей пешком.
В рассказе заметен некий антицерковный, подтекст. Белый лифт с Соялем предлагает покаяние, смирение и «обретение себя», но не даёт практической помощи. Чёрный наоборот лечит, предупреждает, поддерживает и предлагает деньги. Формула «не каюсь» дополнительно закрепляет противопоставление.
Проблема не столько в наличии этой позиции, сколько в её прямолинейности. Сояль даже не появляется в сцене; религиозная сторона заранее сведена к карикатуре и пустословию. Нравственного столкновения не возникает, потому что одному участнику автор заранее отдал человеческое тепло, а другому банальные проповеди.
Правила мира не установлены. Непонятно, является ли чёрный лифт общественным, видят ли Копыча другие жильцы, кто поддерживает в кабине стерильность.
Есть т другие неясности.
Тоська Матвеева — вроде бросает на Копыча настоящую тень. Испуг Зои и её фраза «Ничего подписывать не буду!». Однако объяснение про миллион, новую попу и грудь сразу превращает всё в шутку. Так и непонятно исчезла ли Тоська сверхестественно или естественно.
Непонятно откуда Вадик должен вернуться в октябре — с войны, из тюрьмы, командировки или больницы
Фраза о Конфуции выглядит псевдофилософской вставкой. Конфуций не отрицал различия добра и зла, а утверждение Копыча, что эта разница «очевидно существует», противоречит установке рассказа, где чёрное помогает, а белое бесполезно.
По стилю…
Сначала не понял, если Копыч в лифте. Думал может это автоматический голос.
Слово «говнодав» разануло слух. Обычно представляешь себе кого-то из беседки.(шучу) А здесь в прямом смысле. Реплика о стерильности и последующий плевок в туфлю выводят на старый анекдот: «потому что, Владимир Ильич, вы мне писаете на ботинок, а я вам в карман».
Сравнение лифта с медузой среди водорослей само по себе красиво, но принадлежит другому стилистили повествования.
В итоге у рассказа сильный замах: отставной бес, два лифта, перевёрнутая мораль, возможные дьявольские сделки, больной муж, исчезнувшая женщина и отсутствующий сын. Материала достаточно для сложной мистической притчи.
Но в нынешнем исполнении это скорее милая сценка. Копыч слишком добр, религиозная сторона слишком удобна для опровержения, правила мира расплывчаты, а важные сюжетные намёки не получают развития.