Рассказ №14 Зачем лифт, если не везёт

Рассказ расчитан на попадание в эмоцию. Катя — подросток, разлучённый с родителями, боящийся высоты и незнакомого пространства. Особенно хорошо работает образ отца, который разговаривает с дочерью как с важным начальником: «Слушаю вас, Катерина Ивановна». Эта повторяющаяся интонация создаёт между ними живую связь и возвращается в финале.
Замысел, вероятно, таков: Катя падает с крыши и попадает в иной мир. Починенный лифт становится перевозчиком между жизнью и смертью, а старая библиотека, архив, подъёмник без дверей и маленькая дверца соединяются в её посмертном сознании. За дверцей её ждут родители. Финал рассчитан на сочувствие: “Ax, бедная девочка!” и, вероятно, многих читателей действительно растрогает.
Однако устройство рассказа остаётся неясным. Первая часть с домом бабушки и дедушки нужна для введения библиотечного архива и старого подъёмника, но её связь с основной историей становится понятна лишь в последних строках. Архитектура здания также описана путано: квартира находится на третьем этаже над библиотекой, а второго этажа якобы нет из-за высоких потолков. Наверное, библиотека занимала пространство двух этажей, но читателю приходится самостоятельно строить верикальную проекцию дома.
В истории много бытовых эпизодов, которые не развивают ни линию Катю, ни мистическую линию. Рабочие останавливаются на пятом этаже и требуют повысить оплату за подъём дивана. Гости не доходят до новоселья и будто бы находят других новосельцев этажами ниже. Это должно показать неудобства неработающего лифта и поддержать шутливое название, но фактически превращается в рыхлую словесную кладку. Особенно странно ведут себя гости: они ехали к конкретным людям, а не просто искали, где выпивают. И потом, каким образом такой умный и предусмотрительный папа позвал гостей на новоселье, в дом с неработающим лифтом.
Главное событие — падение Кати — вообще не поставлено как сцена. Девочка поднимается через соседний подъезд на крышу, находит запертую дверцу, садится на какой-то «выступ», ест хлеб, засыпает — и вдруг «шмыг — и вниз». Что это за выступ? Почему он находится на краю крыши? Как Катя перевалилась через парапет? Куда делись сетка и продукты? Слово «шмыг» звучит почти игриво и заменяет отсутствующую механику падения. При возможной экранизации всю географию крыши пришлось бы придумывать заново или контакрировать автора насчет пропущенных деталей сцены.
После этого повествование окончательно теряет определённость. Утром мама будит Катю в школу и сообщает, что лифт починили. Значит ли это, что падение ей принилось? Но затем лифт без дверей увозит девочку выше девятого этажа, где за маленькой дверцей её ждут отец и мать. Если Катя погибла, почему утром мама её будит? Если она жива, почему родители уже находятся в условном загробном мире? Если умерла вся семья, когда и как это произошло? Рассказ одновременно предлагает несколько несовместимых объяснений и не даёт возможности выбрать одно.
Несмотря на это, Кате легко сочувствовать. Ребёнок, страх высоты, отцовская рука, падение и встреча с родителями — сильные бьющие на жалось сигналы. Они могут заставить читателя простить логические провалы и принять непонятность за тонкую мистику. Но эмоциональная громкость ещё не означает глубины. Пока рассказ не столько приводит к заслуженному переживанию, сколько нажимает на заранее подготовленную кнопку жалости.
В итоге здесь есть тёплая связь дочери с отцом и потенциально сильный образ лифта, который наконец начинает «везти», но уже за пределы обычной жизни. Однако вокруг этого образа нагромождено слишком много случайных эпизодов, а ключевое падение и сам финал не имеют ясной физической и мистической логики. Рассказ может тронуть, но понять его значительно труднее, чем почувствовать.