Июльская жара плавила асфальт и мозги. Воздух был густо пропитан удушливым ароматом цветущей липы. От духоты и вчерашней бессонницы кружилась голова, и всё вокруг – бульвар, бронзовый Грибоедов на высоком постаменте, гуляющие у его ног люди, особняки – всё это казалось миражом.
Вдоль чугунной ограды бульвара грузно полз трамвай маршрута «А» – Аннушка. За бликующим стеклом обозначился нежный девичий профиль в венке подсвеченных солнцем пружинистых кудряшек. И меня прошило насквозь высоковольтным разрядом чувства. Оглушённый, ошарашенный, обездвиженный, я застыл в моменте, словно мошка в янтаре. А трамвай насмешливо звякнул и прокатил мимо, увозя моё счастье.
С тех пор я стал завсегдатаем Чистопрудного бульвара — встречал и провожал красно-белые вагончики с литерой «А» на лбу, высматривал в окне заветный профиль. И жадно мечтал, как познакомлюсь с Аннушкой (так я назвал девушку-мечту). А дальше фантазия рисовала картины ослепительного счастья, единения тел и душ.
Но шли дни, а Аннушка всё не появлялась. Я почти отчаялся, потерял надежду. И вдруг в голубых зимних сумерках увидел её в залитом тёплым аквариумным светом вагоне. Внезапный перебой сердечного ритма подтвердил: она! Только ярче и прекрасней, чем в моих воспоминаниях.
Тонким пальчиком Аннушка рисовала на запотевшем стекле чьи-то инициалы и улыбалась мечтательной улыбкой влюблённой женщины. Ей не было никакого дела до меня, до моих надежд и фантазий. Я мог бы войти в вагон (трамвай как раз подкатил к остановке и распахнул двери), но не сделал этого. Зачем, если сердце Аннушки несвободно?
Но отказаться от глупой привычки ходить на бульвар и заглядывать в окна проходящих трамваев я уже не мог. И вскоре снова увидел Аннушку.
В тот день лицо её было отстранённо-потерянным. Скомканным платочком она вытирала припухшие глаза в чёрных потёках туши. Я задохнулся от жалости и сострадания. Захотелось обнять Аннушку, утешить, сказать, как она дорога мне. Я бросился было вдогонку притормозившему у остановки трамваю… И споткнулся о сомнение. Примет ли Аннушка моё утешение? Или сочтёт меня назойливым приставалой и прогонит? И тогда прощай, надежда! Нет, лучше как-нибудь потом… Я остался стоять на бульваре, провожая взглядом убегающий вагон.
Постепенно я наизусть выучил расписание трамваев и мог предсказать день и час, когда увижу Аннушку. При каждой новой встрече – предвиденной или случайной — сердце выстукивало ликующую дробь, и настроение окрашивалось в цвет счастья.
Аннушка представала то весёлой, то задумчивой, усталой, мечтательной, сердитой, простуженной, сонной. Но всегда была одна, без спутников. Никто не помешал бы мне подсесть к ней и заговорить. Никто и ничто, кроме моей собственной нерешительности. Я не был уверен, нужна ли Аннушке моя нелепая любовь? Способна ли она оценить это чувство? Ответить на него? А если да, смогу ли я соответствовать?
Я так долго колебался, что стал презирать себя. И в миг полного отчаяния наконец-то решился: «Хватит малодушничать! Надо хотя бы сделать попытку. И будь, что будет»!
Я шёл на трамвайную остановку, как на свидание – с букетом и самыми серьёзными намерениями. Но, как на грех, опоздал: передо мной с лязгом захлопнулись двери.
— Стой, — крикнул я вагоновожатому, – стой, подожди меня!
Но вагон уже тронулся и, набирая скорость, покатил по своему вековечному маршруту. А я, задыхаясь в отдышке, превозмогая дрожь в артритных коленях и боль в радикулитной пояснице, остался на обочине. Жизнь-то, оказывается, прошла… Я даже не заметил, как она проплыла мимо…
