Рассказ №6 Мудрёный господарь

Вот еще история, поручиться за которую не могу. Обитает тут Мишка, по-ихнему – Михай. От него анекдот. Совсем отчий обычай забыл, и одевается по местной моде, и говорит с припевом, на латинский манер. А хоромы себе отстроил будь здоров, при роже то бандитской. Накуролесил Мишка в родных местах, в острог царский попал, там то ему ноздри вырвали и уши подрезали. Не успокоился, бежал, и на последнем издыхании, босой и оборванный, продрался через леса и степи, и в нынешних краях оказался.
— Приполз я, боярин, к деревне этой, а по пятам волки, — сыто рассказывал Мишка, круглый и довольный. – Мужики навстречу вышли, чудные, чесноком обвешанные и с вилами. А я такой голодный, что с одного вязанку чеснока сорвал и в рот. Они вилами в меня тыкают, лопочут что-то, в горы пальцами показывают. Туда ползи, сюда не ползи. Ладно уж, помирать, так хоть не в повалку на обочине.
Поковылял, кое-как, по указанной дороге. Волки рычали, но не нападали. За уступ завернул, а там замок, в скале вырубленный. С воротами дубовыми. Перед которыми все силы Мишку оставили, там и свалился, последнюю молитву пробормотал и помирать собрался. Проснулся в перинах мягчайших, трескучий от чистоты, розами и фиалками благоухающий. Истерзанные ноги в мазях пахучих.
— Не желаете ли подкрепиться? – Услышал голос скрипучий из тёмного угла, на чистейшем родненьком наречии. Дважды приглашать к столу не пришлось, вгрызся в поросёнка, прихлебнул вином из кувшина. В добродетеля, ясен пень, не поверил, пригляделся. И припомнил всё то, чем бабки на ночь детей стращали, о кровопийцах, живущих в Божьей немилости.
— Белый, что свежий снег, тощий, клыки в пасте не помещаются, до подбородка торчат, и смотрит на меня, глазищами сверкает. – Мишка в рассказ страсти добавил, задрожал рыхлым телом. – Ну думаю, отбегался. Чего ж сразу не сожрал меня упырь? А потому что усох я от невзгод и лишений, чего с меня взять? Вся кровушка, что была, по дорогам карпатским размазана. А хозяин страшнючий приговаривает «Кушайте, сил набирайтесь».
Мишка, хоть и потрёпанный, жажды к жизни и свободе не потерял, как только чудище белёсое уплыло по своим делам, к окну метнулся, плечом надавил, в проём вылез. И ляд с ним, что внизу пропасть и острые камни.
— От царских палачей ушёл, и от страшилища горного умотаю. Чего терять? Одни портки и остались. Карабкаюсь я, стало быть, по стене, глядь наверх, а там рожа клыкастая. Куда, грит, дурила, понесло тебя? Балбес ты и баран последний! Не успел моргнуть, затащила меня когтистая лапа, силищи неимоверной, обратно.
Молился Мишка со всей мочи, на какую способен. И, кажись, помогло.
— А он мне в лоб, мол, народ в деревнях дикий, что ни смерть, всё на господаря покойного валит, а господарь покойный хоть и кровопийца, но в общении нуждается не меньше остальных. Скука – она и в Божьей немилости скука. Что же до кровушки, то свиная не хуже человечьей, а то и получше. Свинья яблоки любит и от сытости в грязи нежится, а человек грязи наружной избегает, а внутри смраден страстями и страхами. Мудрёный оказался господарь, не отнять, хитрый и смекалистый. Если бы нашёлся ухватистый человече, который господарские богатства, золото да серебро, на свиней мог менять, оно всем хорошо, и селениям окрестным, и господарю.
На том Мишка и разбогател. Из скалистого замка посуду серебряную возил, колечки золотые, а в отмест свиней гнал. Дорожку натоптал любимую. Заодно многопудовые запасы чеснока распродал. Одно я не понял. Выходило, Мишке второй век пошёл, раз боярином меня по старинке кличет. Задал вопрос, а Мишка зыркнул так, что язык свой я прикусил.