Люба зажгла свечи:
— Садись, Глеб.
— Глупости — эти ваши бабские гадания.
— Не говори так, братишка. На Святки — самая правда. И Марь Васильевна суженого угадала, и бабулечка наша. Главное, правильно всё сделать. Видишь, имена написала? Вот Димитрий — красивый, аж в животе тепло разливается, Святослав — суровый, но мужественный, офицер. Васька — просто его накалякала, а то некого больше… — Любушка брала бумажку, зачитывала и складывала в вазочку. — Павел Игнатьевич — солидный, буду как у Христа за пазухой. Ну и Иван-дурак.
— Не особо и дурак.
— Если он твой дружочек, еще не значит, что умный!

Люба перемешала бумажки:
— Чему быть, того не миновать.
Вынула бумажку.
— Э! Ты разве правил не знаешь? Положи ее на стол. Закрой глаза и молитву скажи.

Люба уставилась на брата, но решила не перечить. Зажмурилась, помолилась, открыла глаза, развернула:
— Ох!
— Кто?
— Иван.
— Вот и славно.
— Нет уж.
— Обувку выкинь, да проверь.

Люба сняла с ножки сапожок, раскрыла окно, всмотрелась в темноту:
— Идет, вроде, кто…
Размахнулась и кинула подальше сапожок. Кто-то ругнулся.
— Мужчина! — Люба весело засмеялась и крикнула. — Как вас зовут?
— Иван! — ответил мужчина.

Люба резко закрыла окно, села недовольная:
— Как же так… Подбери сапожок, братик, будь добр?
Глеб накинул тулупчик и был таков.

Иван ждал друга с сапожком в руке:
— Ну как?
— Всё получилось. Бумажку подменил, и ты вовремя мимо прошел.
— Спасибо, друг!

***
Люба натянула сапожок на ножку. В дверь постучали.
— Загадала еще, — прошептала она. — Открой, Глеб.

На пороге стоял счастливый Иван.
Люба почти плакала.
— Будьте моей супругой, Любовь Никитична?
Люба молчала. Иван закивал, в глазах стояли слёзы. Ссутулился словно под тяжестью:
— Прощайте, — голос его дрожал.
— Желаю… — сказала Любушка и смутилась.

Вот так женская жалость порой вершит мужские судьбы, ибо сильнее она страсти и даже любви.