Это было его первое рождество в новом качестве. Впервые он не искал никого, достойного дара. Впервые не думал о том, как пробудить в душах людей свет. Да что там свет, хотя бы голос разума.

Ощущения тоже были новые. Руки мёрзли от прикосновения к стеклу в морозных узорах, ветер щипал кончик носа, запах выпечки из соседней пекарни возбуждал зверский аппетит. Хотелось чего-то. Чего?

Предпраздничная суета утомляла, и он уходил в парк, по старой памяти паря над самым снегом пустынных аллей, не желая нарушить чистой его белизны. В этой тишине, странное дело, прошлое будто возвращалось. Хотя бы отчасти. Благодать согревала сердце и искорками падала с кончиков пальцев, сверкая по снегу.

Бесполезная. Как всегда.

Обычно в такие вечера он вспоминал, как делился когда-то этими искорками с людьми. Иногда в их сердцах появлялся огонь. Но не приживался, задуваемый торопливо обычной суетой жизни. Что он делал не так? Ведь получалось же у других — они вершили настоящие чудеса, переворачивали души, меняли судьбы. А он?

А он ушёл однажды. Поселился тут, внизу. И только теперь увидел, с каким холодным, надменным видом другие сходили к людям. Словно людская душа — горн, в котором надо раздуть пламя мехами. Словно их сердце — реторта, в которой по высшему замыслу можно вырастить и святость, и любовь. И чудо.

Эти мысли угнетали. И совсем в ночи он возвращался в город, съёжившись от шума, продираясь сквозь него, пробирался к старому дому.

Искорки срывались с пальцев, разлетаясь по сторонам. Иногда их замечали. Чаще дети. Они ловили их, словно блестки, сдували в лица друг другу, и искорки зажигались в радостных детских глазах огоньками надежды, света и любви.