Снег, лежащий пышной белой периной, искрился в свете полуночного месяца, тихонько поскрипывал под маленькими валеночками. Авдей, шмыгая носом от кусачего мороза, поплотнее запахнул тулуп . Ещё несколько шагов и утоптанная межа вывела его к баньке, стоявшей поодаль от хозяйского дома. Приложив ухо к двери, пропускавшую облачка пара между рассохшихся досок, домовой прислушался к девичьим голосам в предбаннике.
— А вы точно не шутите?
— Да какие шутки? Вечно вы, городские, недоверчивые. Ещё раз: заходишь в баню, гостинцы кладёшь на полок, а сама голым задом на пустую кадку садишься и ждёшь — банник должон коснуться тебя. И коль холодным да гладким погладит — весь год в нужде будешь. А ежели мягким да пушистым, как лапа кошачья, то и год богатым будет. Иди уже!
Авдей ухмыльнулся, переминая ногами на хрустящем снегу. Но тут же отскочил за поленницу от девичьего вскрика, утонувшего в разноголосье вопросов:
— Ну?
— Как?
— Мягко?
— Ой, девоньки, и правда, как лапкой кошачьей!
Секунда и компания подружек, кутаясь в тулупы, выпорхнула из бани, перемежая задорный смех со скрипом снега. Домовой юрко прошмыгнул за дверь, сбросил тулуп и валенки, шагнул в баню:
— Тихон?
— Тута я, — из стоящей в углу кадки показался взлохмаченный банник, приветственно помахавший вывернутой наизнанку меховой рукавицей.
— Развлекаешься, соромник?
— Так это ж не я, — Тихон хитро улыбнулся. — Это ж традиция. Каждые Святки одно и то же. Ты давай, проходи. Сейчас попаримся, а там и гостинцев отвечаем девичьих.
И банник, отойдя от кадки, взялся за распаренные берёзовые венички…