Любаша, я сижу сейчас рядом с тобой. У твоей кровати.
Ты не слышишь меня и не видишь.
Сижу рядом, пишу письмо.
Тебе очень плохо. Я понимаю. Чувствую.
А доктор дурак, трус. Он боится… он сказал, что эту ночь… что ты этой ночью…
Короче, боится.
Но я не боюсь. Хочу тебя спасти.
Я смогу. Я верю!
Знаю, как тебя спасти.
Сейчас допишу письмо. Положу тебе под подушку.

Любаня, помнишь, как я тогда в январе на рыбалке простыл?
Жар. Температура выше крыши. Задыхался, бредил. Не соображал.
Только помню, как ночью очнулся. Словно толкнули меня.
И увидел, как стена медленно раздвинулась, из щели выпросталась серая длинная рука. Не рука, а будто сушеная птичья лапа, схватила меня за пальцы и стала тянуть в горячую скользкую хмарь.
Было больно. И страшно, чего скрывать.
Утром я очнулся. Ты сидела рядом и плакала. И улыбалась под слезами.
Болели руки. Обе руки.
Я потом понял, через много дней. С одной стороны меня утягивала в яму сушеная лапа. А с другой стороны меня ты удерживала, Любаша. Всеми своими силами, сколько они есть у тебя.
Кажется, сквозь бред и сон я слышал, как ты шепчешь не отдам. И держишь меня.
И удержала.
Смогла!
А потом месяц мучилась, болела.
Это как электрическая цепь. Кто последний в цепочке, того и бьет током.

Доктор сказал, что ежли ночь переживем, то утром кризис… уйдет.
Я хочу это сделать. Всем сучьим смертям назло. И я сделаю.
У меня сил хватит. Помнишь, как в молодости зубами гвозди гнул и тебя с креслом поднимал?
Я сделаю, Любаня, я тебя вытащу. Не отдам этой лапе.
Я эту блядскую лапу оторву нахер!!!
Прости, не буду ругаться, не буду.
Любань. Ты это… прости, ежли что. Ну, вдруг ежли не увидимся завтра утром. (зачеркнуто)
Скоро полночь.
Держись.
Я рядом, Любаша.
Сейчас обниму тебя. И не отпущу.
Мы с тобой обязательно справим серебряную свадьбу.
Верь мне, Любаша!