Граф Салтыков славился своим бесстрашием и азартом. Он однажды на ипподроме наездника с лошади скинул, сам вести начал и победил в гонке. На спор. Отчаянный был этот Салтыков.
Татуировку луны на груди он тоже на спор набил — когда проиграл сердце младшенькой Никитиной. Она оказалась умна, строга и свободолюбива. Салтыков такое очень не любил.
Чего уж тут говорить, в бывшую усадьбу дворян Киселёвых он тоже на спор въехал. Про дом тот страшное рассказывали — мол, девушки старухами из него выходят, старцы умудрённые вываливаются младенцами, а храбрецы и герои пули в лбы пускают.
Граф Салтыков не верил в сверхъестественное. Он верил в скорость и деньги.
Младшенькая Никитина вздрогнула, узнав про усадьбу Киселёвых. Она втайне полюбила Салтыкова, просто виду не подавала. И в нечисть она как раз верила, к ней тень отца являлась иной раз — в латах почему-то. Хотя он отродясь не воевал.
Она начала наведываться под разными предлогами к Салтыкову, но он неделя за неделей терял цвет лица.
Спустя месяц, когда известный столичный повеса и плут совсем перестал быть похожим на себя, Никитина додумалась до простого:
— Илья Ильич! Спорим, — она протянула ему руку в вечерней полупрозрачной перчатке до локтя. — На что угодно! Что вы не, — она сделала акцент на «не». — Не сможете выехать из этого имения и продать его удачно.
Граф Салтыков поднял на Никитину глаза. В них сверкнула на миг былая молния, но тут же затухла огарком свечным. Он свалился без сил у её ног, сжимая на груди пульсирующую кровью луну.
Никитина, отвезя Салтыкова в больницу, вернулась к имению и решительно с помощью прислуги сожгла его.
Луна горела красным и горела, горела.
Она мечтала о том, что на следующий день в госпитале Салтыков улыбнётся ей:
— Спорим.
Хотя спорить уже будет не из-за чего.