«Ах вот как! Взять и запихнуть снежок за шиворот! Да ещё с присказкой этой дурацкой: «У кого за шиворотом снежок, тому только шмыго… дрыгло… , забыла как его, дружок!» А мне-то казалось, что я ему нравлюсь… Да мало ли что казалось… Мне казалось, а оказалось показалось!»
Оля топала домой. Если бы существовала настроениерологическая служба, все окружающие получили бы уведомление о красном уровне опасности: цунами возмущения, штормовые порывы гнева и кислотный ливень жалости к себе.
«Как там тебя, Шмыглодрыгло, приходи, с тобой буду дружить! А с этими не пойду никуда. Пусть Ленка попробует в мой костюм козы влезть. А может, буду рыдать всю ночь, а под утро умру от тоски и обезвоживания».
Дома рыдать и умирать натощак расхотелось. Соорудив бутерброд с колбасой, Оля соорудила ещё один:
— Ты теперь мой друг, моя еда – твоя еда, мои проблемы – твои проблемы. Угощайся всем. — И начала грустный рассказ о коварных друзьях и обманутых надеждах, представляя рядом сочувственно слушающее существо. Пушистое и… лучше, пожалуй, маленькое.
Взглянув на тарелку, Оля выронила бутерброд. Второй бутер исчез! А оброненный ею плавно взлетел вверх и аккуратно лёг ей в руку. Уже без колбасы. Никогда ещё Оля так быстро не бежала на раздавшийся звонок в дверь.
— Ты чего ушла? – за порогом топтался Ян, а за ним — вся компания. – На колядки пора, а ты всё не идёшь.
Оля метнулась в комнату, схватила костюм и опрометью бросилась обратно. «Колядки так колядки».
Существо уныло доедало Олин бутер. «В День Посвящения в Вечные Друзья индуцировала Вызов, смодулировала мой переход и… убежала. А вроде бы друга хотела… Хотя… Есть время придумать мне нормальное имя. Моё она не выговорит, а Шмыглодрыгло никуда не годится». Существо повеселело и занялось планированием дружеских затей и забав.