Татьяна всю жизнь была плакальщицей. Нигде этому не училась, специальных школ или институтов скорби не оканчивала, просто так повелось. Она ведь с самых малых лет привыкла к кладбищам. Бабка была плакальщицей, мать была плакальщицей, и ей на роду было написано лить слёзы за других.
При этом девчонка ещё молодая, Тане всего тридцать лет, но похорон она видела больше, чем сельских дискотек.
Таня всегда хорошо умела чувствовать людей. Если увидит, что вдова на похоронах сдерживает эмоции, то встаёт рядом с ней и начинает плакать. Совсем тихонько, не навзрыд. Чуть слышно всхлипывает и похныкивает. И когда вдова, наконец, даёт волю чувствам – Татьяна уже тут как тут, тянет ей платочек. Дело сделано.
Плакальщицы, конечно, не профессиональные актрисы, но дело своё знают. Где надо – промолчат, где не надо – поднимут вой. Правда, в последнее время всё чаще сталкиваются с недопониманием. То батюшка бурчит: «Языческое это. Не по-христиански», то опечаленные родственники со злостью бросают: «Устроили тут спектакль!».
А что поделать? Традиция. Плакальщицы на то и нужны, чтобы проводить покойника в последний путь с почестями. Выразить всеобщую скорбь и помочь родственникам усопшего выплакать своё горе.
Такая вот странная работа – никакой беды у тебя нет, а плакать надо. Поэтому и вспоминает каждая плакальщица о своем собственном горе. Таня как на гроб посмотрит – увидит сынишку. Стоит малютка, улыбается. Слёзы сами градом льются. Уже семь лет как его не стало. Может поэтому она и не забросила это дело, чтобы с сыном чаще видеться.
На его похоронах она не плакала. Современным языком – профдеформация. При чужом горе ревёт, а при своём и слезинки не проронит. Видно, правду говорят, настоящее горе – оно тихое.