Ночь не кончалась третьи сутки подряд. Блеклый лунный свет, проходя через узкое окошко чердака замка, выхватывал из темноты ореховую дощечку с рисунком ночного неба, и тонкой струйкой разливался по расписанному древними заклинаниями полу. Редкие порывы ветра, проникая в комнату, трепали разбросанные ветхие фолианты. В углу комнаты сидел иссохший старик. Одна нога согнута в колене, в худых руках — палитра и растрепанная кисть, голова вздернута вверх, обнажая жилистую шею.

Старик смотрел на открытую ему крохотную часть небосвода. Затянувшаяся трехдневняя ночь была на удивление тихой и беззвездной, но он этого не замечал. Всё его внимание было сосредоточено на луне, на белой хризантеме, застывшей в густой маслянистой луже ночи. Он хотел только одного — встать и завершить работу, нанести последние мазки на картину всей его жизни. Многие годы своего отшельничества он посвятил изучению оккультных обрядов и попыткам создать нечто, намного превосходящее и своего творца, и все, что когда-либо было создано человеком. Луна стала его путеводной звездой, манила к себе особой безразличной отчужденностью, в которой он находил то, что никак не мог выразить красками. Но когда настал день, в который старик приготовился открыть свою душу тайнам мира, он предал Луну. Он оказался не готов к тягости выбранного им пути, не смог довести дело до конца — отобразить самое сокровенное, то, чье сияние озаряло его путь.

Голова старика поникла, и он бессильно завалился на бок. Вдали за рекой закричали петухи. Занимался рассвет, и обволакиваемый облаками лунный диск плавно начал опускаться за горизонт.

А на ореховой дощечке, одиноко стоящей в покинутой каморке, начал появляться невероятной красоты кровяно-красный силуэт луны на фоне бескрайней бездны космоса.