Когда единственная башня с остроконечной крышей была разрушена гигантским маятником кровавой луны, аббат Шуф сидел перед пылающим камином и задумчиво смотрел, как пузырилась от жара позолота на деревянной раме, а огонь пожирал написанную на старинном холсте прекрасную незнакомку.
Накануне ночью он в очередной раз услышал дикий хохот доносившийся из гостиной. Смеялся его прадед, — епископ Латика, нарисованный на огромной картине. Желание избавиться от работы неизвестного художника пришло мгновенно, и портрет был сожжён. Возвращаясь в пристроенную келью, Шуф заметил, как с другой картины, его почивший отец словно пригрозил ему пальцем. В следующую минуту недовольного родителя уже облизывали языки пламени. А час спустя аббата разбудили чьи-то голоса. В приоткрытую дверь Шуф обнаружил, что беседовали двое. Епископ и отец. Ни тот, ни другой аббата не слышали, не видели, ни осязали. Они словно были в другом мире. И всё же Шуф решил попробовать.
Когда от картины ничего не осталось, аббат затаил дыхание и оглянулся. Прекрасная дева стояла позади и, совершенно его не замечая, завороженно смотрела на пылающий в камине огонь.
А что, собственно, он мог ей дать? Ему скоро восемьдесят… Разве сможет она поделиться с ним своим молодым, жарким сердцем?
Шуф направился к стене, снял картину и подошёл к камину. Последний раз взглянул в свои молодые глаза и аккуратно положил свой юный портрет на догорающие поленья.
-Ну, хоть так, — в глазах аббата стояли слёзы.